Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 58 – Юлия Арниева

В один из таких вечеров, сдавая, он каким-то образом перешёл от ремонта оранжереи к покойной второй графине, и я застыла со своими картами, боясь спугнуть.

— Элинор была хороша собой до неприличия, — говорил он, разглядывая свой расклад. — В церкви на неё оборачивались во время проповеди, и викарий сбивался… Я в свои пятьдесят имел глупость решить, будто безупречная стать, как хорошая порода у лошади, что-нибудь да значит. Не значит ничего. Под этим прелестным лбом царило редкое, абсолютное безмыслие, в котором эхом отзывалось любое чужое слово. На исходе четвёртого года нашего брака она обнаружила, что провинциальная жизнь её утомляет. Это утомление любезно согласился развеять помощник конюха. Однако, ей нельзя отказать во вкусе: малый был хоть и безнадёжно пустоголов, но сложён как Аполлон. Я отослал её к матери в Девон, и она, по-моему, толком не поняла за что. Умерла она через два года от чахотки.

Я молча перебирала свои карты, складывая масть к масти, пока в голове выстраивался куда более важный расчёт. Чарльз родился в семьдесят четвёртом — эту дату я запомнила ещё с того дня, когда Фентон водил меня по галерее и называл годы под каждым портретом. Стало быть, к тому времени, когда вторая графиня позабыла о приличиях, мальчик уже не первый год бегал по анфиладам Хавершем-холла.

— А Чарльз? — спросила я негромко.

Граф взял прикуп, посмотрел в карты и не сразу ответил.

— Чарльз пошел в неё лицом и в неё же изнанкой, только пустота в нём была злая, с гонором. Я покупал ему чины, но плац он не выносил; покупал ему долю в торговом предприятии, и дело прогорало; наконец купил ему два корабля и сказал: вот море, вот фрахт, утони или научись.

Старик бросил на сукно валета и продолжил без всякого выражения, отчего слушать стало только тяжелее:

— Корабли пропали с грузом и людьми, в спокойную осень, при сносной погоде. Ллойдсовские андеррайтеры упёрлись насмерть: манифесты подложные, в портовых книгах заявлен один груз, на борт погружен другой, а где суда провели последние три недели до исчезновения, не знает ни одна живая душа. Мне прямо заявили, что это умышленный поджог ради страховой премии. Я судился четыре года и знаете, что я вам скажу?

Он поднял на меня глаза, и в них не было скорби, только выгоревшая дотла усталость.

— Половину этой тяжбы я бился уже не за деньги. Я хотел понять, на что пошёл мой сын, но так и не понял.

В камине стрельнуло полено. Я смотрела на свои карты, не видя мастей, и слова старого Кобба про тихие лодки в безлунные ночи жгли мне язык. Одно слово, и у графа была бы ниточка, которой ему не хватило за четыре года тяжбы. И одно же слово, я чувствовала это ясно, могло разворошить такое, к чему ни он, ни я пока не были готовы: канал, по которому я собиралась возить кирпич и свёклу, чьи-то спины, что дороже любопытства, и люди в Лондоне, которым уже сейчас слишком интересны дела графини Хавершем.

— Ваш ход, графиня, — напомнил граф.

— Терц от дамы, — ответила я и положила карты. Про лодки я не сказала ничего. Пока.

Мы доиграли партию в молчании, но мысли мои были далеко от Сити-кузенов и карточных мастей. Уходя к себе, я долго слушала, как за окнами шумит норфолкский ветер, гадая, во что ввязалась, подписав договор на аренду мёртвого канала.