Книга Дракон отдал мое место другой, страница 127 – Виолетта Вейл

— Не сегодня.

— А что сегодня?

Он выдержал мой взгляд.

— Сегодня я не хочу опоздать.

Это было сказано так, что я ничего не ответила сразу.

Потому что в этих словах не было приказа. И не было привычной мужской претензии на право. Только какая-то темная, почти звериная спешка человека, который боится не успеть дойти до своей правды раньше, чем ее снова закроют.

— Хорошо, — сказала я. — Но если у чаши окажется хоть один лишний жрец, я уйду.

— Не окажется.

— И если это попытка вытащить из меня что-то быстрее, чем я готова отдать, — тоже.

— Я знаю.

— Прекрасно.

Мы шли молча. Ночной дворец всегда обнажает суть сильнее дневного. Без толпы, без света, без постоянной мебели из голосов и взглядов даже стены как будто говорят честнее. Узкие проходы. Тени колонн. Лампы, горящие ниже обычного. Где-то вдалеке стук ставни. И в этой темноте мне особенно ясно чувствовалось: мы идем не просто к огню. Мы идем туда, где дом уже несколько раз отказывался врать так, как от него требовали.

Зал Огня был почти пуст. Только чаша в центре, две низкие лампы у стен и слабый запах старой смолы, уже без той тяжелой духоты, которой жрецы раньше душили пламя. Хорошо. Значит, либо он действительно пришел без них, либо решил, что дальше придется смотреть в огонь без посредников.

Мы остановились у самого края круга.

— Зачем вы меня позвали? — спросила я.

— Потому что после зала рода стало ясно: если я не сделаю это сейчас, завтра мне снова начнут подсовывать формулы, объяснения и правильные трактовки. А я больше не хочу слышать их раньше, чем услышу то, что скажет сам огонь.

Я медленно кивнула.

— Уже лучше.

— И еще потому, что сегодня он должен назвать тебя прежде, чем это сделаю я.

Вот теперь я по-настоящему замерла.

— Что?

Он смотрел прямо в чашу.

— Я слишком долго называл тебя не тем. Или не называл вовсе. Слишком поздно понял, что в этом доме у меня отняли не только право помнить, но и право произносить правильные вещи без чужой руки на горле. Сегодня я хочу проверить, помнит ли пламя лучше нас.

Эти слова были опасны.

Не потому, что в них было слишком много надежды. Потому что в них было слишком мало защиты.

— И если не помнит? — спросила я.

— Тогда я наконец перестану врать себе, что это все еще можно объяснить просто долгом рода.

Я почувствовала, как цепочка на шее вдруг стала теплее кожи. Или мне показалось. В последние недели я уже не слишком доверяла границе между ощущением и знаком.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда без жрецов. Без формул. Без ваших привычных коротких путей.

Он коротко кивнул.

— Да.

Мы подошли ближе.

Пламя в чаше горело ровно. Не тянулось. Не отшатывалось. Пока.

Я стояла напротив него, и между нами было только золото огня, черный камень чаши и весь тот кошмар последних недель, который каким-то образом свел нас сюда снова.

— Что нужно делать? — спросила я.

— В старых записях было одно правило, — сказал он. — Когда дом и люди расходятся во мнении, имя перед огнем не должен называть тот, в ком уже есть вмешательство. Сначала дом. Потом человек.

Я прищурилась.

— Это вы где нашли?

— В одной из боковых хроник Сайрены. До того, как ее успели убрать из моего кабинета после зала.

Интересно. Значит, и он уже начал хватать то, что еще не успели вычистить.

— И как дом должен назвать?