Книга Дракон отдал мое место другой, страница 2 – Виолетта Вейл

— На каком основании? — спросила я.

— Сегодня будет объявлено… что огонь сделал другой выбор.

Я рассмеялась. Один короткий звук, от которого даже я сама почувствовала мороз по спине.

— Огонь?

Я выросла в этом доме почти наполовину. Знала порядок обряда лучше многих старших женщин рода. Огонь предков не выбирал за секунду. Его нельзя было подкупить красивым лицом, удачной улыбкой или чьей-то политической выгодой. К нему готовили годами. Он признавал не удобную женщину, а ту, в которой род видел продолжение своей силы.

Меня учили дышать для этого обряда. Ходить для этого обряда. Молчать так, чтобы даже молчание звучало достойно рода. Мне объясняли, какие песни нельзя петь перед днем клятвы, какую пищу не подают истинной невесте за сутки до соединения, какими словами нужно встретить первое пламя на ладони. Меня не просто готовили к браку. Меня выращивали для места, которое сегодня отдают другой. И кто-то имел наглость прикрыться огнем.

Я выпрямилась.

— Подай мне мое красное платье.

— Его… его забрали.

— Тогда белое.

— Тоже, леди.

Я кивнула. Конечно. Чтобы не осталось ничего, что позволило бы мне выйти как законной невесте. Все было сделано заранее, аккуратно, без шума, без скандала, как и полагается настоящему предательству.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я пойду в этом.

— Вам приказано не появляться у алтаря.

— Мне еще никто не запретил ходить.

Я взяла серое платье из ее рук и почувствовала тяжелую дешевую ткань. На ней не было ни вышивки, ни родового шва, ни хотя бы намека на то, что женщина в нем имеет право сидеть ближе третьего ряда. Это было платье для тех, кого не замечают.

Переодевалась я сама. Служанка все еще стояла в углу, будто боялась, что я брошусь на нее с ножом или начну кричать так, что услышит весь этаж. Но кричать мне не хотелось. Во мне было слишком много ясности. Из тех холодных, трезвых состояний, которые приходят перед настоящей катастрофой. Когда вдруг видишь не один удар, а весь рисунок целиком. Кто-то забрал мои вещи. Кто-то распорядился платьями. Кто-то заранее вынес венец. Кто-то был уверен, что я не сорву церемонию. Значит, против меня работала не одна женщина и не один каприз. Против меня уже стояла система.

Темно-серая ткань села по фигуре почти хорошо, и это разозлило меня сильнее всего. Даже унижение здесь было приготовлено тщательно, по мерке, без права на смешную жалость. Я завязала шнуровку, расправила рукава и снова посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела не невеста. Не будущая хозяйка рода. Не женщина, которой сегодня должны были поклясться перед пламенем. На меня смотрела та, кого решили сделать свидетелем собственного отлучения.

Я взяла с туалетного столика маленький серебряный шпиль и вколола его в волосы вместо венца. Жалкое украшение, неподходящее, почти незаметное. Но пустой головы я этому дому показывать не собиралась.

— Если вас увидят в этом виде у алтаря… — начала служанка.

— Меня и должны увидеть, — ответила я.

И вышла, не дожидаясь разрешения.

Коридоры уже были полны тихого движения. Слуги спешили с подносами, старшие распорядительницы шептались возле ниш, в дальнем крыле слышался звук церемониальных труб, еще не полный, только пробный, будто сам дворец набирал дыхание перед зрелищем. При моем появлении никто не остановился резко, но в воздухе прошла волна узнавания. Меня видели. И тут же делали вид, что все именно так и должно быть. В этом было что-то особенно мерзкое: не открытая враждебность, а гладкая, отрепетированная вежливость перед женщиной, которую уже успели списать.