Книга Дракон отдал мое место другой, страница 10 – Виолетта Вейл

Я смотрела на нее и впервые ясно почувствовала: эта женщина не враг в привычном смысле. Ей не нужно мое падение ради удовольствия. Ей нужно спокойствие рода, и если для него придется утопить одну женщину — она сделает это не дрогнув.

— Вы тоже считаете Эстеру истинной? — спросила я.

Иара выдержала паузу слишком долгую для невинного ответа.

— Я считаю, что сегодня ее признали перед родом.

— Это не одно и то же.

— Для большинства людей — одно.

— А для вас?

Она не ответила.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. За окном кричали птицы на карнизах, где-то далеко хлопнула дверь, а я вдруг отчетливо поняла: никто из сидящих здесь не собирается объяснять мне правду. Меня пришли не утешить и не убедить. Меня пришли упаковать.

— Я не перееду в восточное крыло, — сказала я.

Распорядитель резко выпрямился.

— Боюсь, это не обсуждается.

— Тогда бойтесь лучше.

— Элинар, — произнесла Иара уже жестче. — Не заставляйте меня применять власть дома.

— А вы заставьте. Пусть весь дворец увидит, как далеко вы готовы зайти после сегодняшнего спектакля.

Она смотрела на меня долго. Потом неожиданно устало выдохнула.

— Что вы хотите?

Вот он. Настоящий вопрос.

Не «как утешить». Не «как сохранить лицо». А чем меня можно купить, чтобы я не мешала им жить дальше.

— Ничего из того, что вы готовы предложить, — сказала я.

— Все люди чего-то хотят.

— Хорошо. Тогда слушайте. Я остаюсь в своих комнатах. Я присутствую на вечернем ужине. И никто не будет больше распоряжаться моими вещами без моего ведома.

Распорядитель почти задохнулся от возмущения.

— Это невозможно.

— Почему? Потому что вам будет неловко смотреть, как я сижу слишком близко к женщине в моем платье?

— Потому что дом уже признал…

— Дом сегодня признал ложь, которую ему подали как торжество, — отрезала я. — И я пока еще не решила, насколько громко буду напоминать об этом окружающим.

Иара прищурилась. В ее взгляде впервые мелькнуло не раздражение — интерес.

— Вы угрожаете?

— Я просто объясняю, что не исчезну так удобно, как вам хотелось.

Она медленно поднялась. Даже в возрасте в ней оставалось что-то от большой хищной птицы: плавность, за которой скрыта жесткость клюва.

— Ужин вы посетите, — сказала она. — В своих комнатах останетесь до завтрашнего утра. Но если вы сорвете хоть один обряд…

— Мне не нужно ничего срывать, — перебила я. — Некоторые вещи уже разваливаются сами.

Ее взгляд стал колючим.

— Вы опаснее, чем я думала.

— А вы надеялись, что меня воспитывали только для покорности?

На это она не ответила.

Когда я вышла из синей гостиной, сердце билось так сильно, будто я только что не спорила словами, а дралась. Но вместе с этим пришло и что-то еще — первое настоящее ощущение опоры. Они ждали слез. Или истерики. Или бегства. Они были готовы к униженной девушке. К тихой. К сломанной. Но они не знали, что делать с женщиной, которая после публичного позора начинает считать ходы.

Я вернулась в северное крыло не напрямую, а через внутреннюю лестницу, где обычно ходили только старшие служанки и воспитатели. Хотелось увидеть, как быстро дворец переваривает новости. И он переваривал жадно. В одной нише две прачки, увидев меня, мгновенно замолчали. На пролете ниже кухонный мальчишка так засмотрелся, что уронил связку ложек. Одна старая нянька прижала пальцы к губам и отвела глаза — то ли из жалости, то ли из суеверного страха перед тем, кого уже объявили лишним, но кто почему-то все еще идет по главным лестницам.