Книга Последнее слово шамана, страница 67 – Иван Цуприков

— А птицам года по три, даже по пять, – сказал Муравьев. – Глухари килограмм по пять, никак не меньше были.

Он помог Михаилу вытащить из воды березовую ветку и, струсив с нее воду, начал внимательно осматривать со всех сторон.

— Ха, ты посмотри, – окликнул он Михаила, – в середине веток два пера от хвоста глухаря и, более того, шкура, стянутая с его головы, как и клюв, раздавлены, будто пожеваны. О-па, беги сюда! – вскрикнул от неожиданности Муравьев. – Смотри. – И показал рукой на подавленную часть ветки, – будто ее в руках держали, как палку, как хворостину, и гоняли этих птиц, как стрекоз летающих, сбивая. Ничего себе, Мишенька. Вот такие вот дела. Смотри, как продавлена она в трех местах, словно пальцами и ладонью. Что же это за ладонь великанья? – вопросительно посмотрел Муравьев на Михаила.

Степнов пожал плечами и улыбнулся.

— Ты думаешь, что это я ее здесь топориком помял, чтобы тебя разыграть?

Михаил в ответ, не пряча улыбки, кивнул головой.

— А вот на, выкуси! – Виктор показал Михаилу кукиш. – Я был-то на кордоне, там. – И махнул рукой в сторону реки. – Сейчас пойдем туда, я тебе такое покажу. Ничего себе. – Отбросив в сторону птичьи крылья, ухватился он за рюкзак Михаила и поднял его, ожидая, когда тот повернется к нему спиной. Но Степнов, показав рукой на выпуклость в нижней части рукава, сказал:

— Б-боло, боло тават.

— О, как научился говорить. Так я тебя через недельку-другую, глядишь, и верну Кузьме. Дальше уж сам будешь учиться говорить, а у меня дел здесь, знашь, сколько? У-у, мне Тишка Рыскин из своего выводка обещал волчью пасть отдать с сучкой? Тоже из волчьего выводка, только с казымской стаи, а волчья пасть с пунгинской стаи. Не могу уже, даже не верится, что такое богатство получу. У-у, Мишенька, так я тогда на зиму себе и пару лосей добуду, и оленей с десяток. У него рядом дикарь пасется. Крупный олень. А Яшка Рыскин обещал избу поднять мне зимой на Эсстыторе. На том озере олень круглый год пасется. А окунь там не меньше килограмма живет. А щука – до шести килограммов попадается. Там рай, настоящий рай для меня, старость будет радостная. Ханты меня не бросят, шаман тоже.

Вытащив из рюкзака завернутый в полотенце топор, сказал:

— Это его ручка вылезла и тебя чухала в спину, – улыбнулся Муравьев. – Я себе его положу, в рюкзак. – И, взвесив в руке рюкзак Михаила, определяя его вес, сказал: – Килограмм пятнадцать, не меньше, весит. – Выдержишь?

— Да, та.

— Ну и хорошо, Мишенька. Пойдем на кордон. Что-то мне страшно становится здесь оставаться. Пойдем. А может, ну его, этот кордон, через Эсску переберемся и на прямую, через сопки до болота дойдем? – спрашивает у Михаила, а сам на него и глазом не ведет, значит, вслух размышляет. – Тут как оно, знашь? Днем видим, ночью слепы. А что косолапому, что волку, что день, что ночь. Если олень сюда на болота не зашел еще, то мы будем для них вместо него, Мишенька. Вот такие вот дела. – И сильно хлопнул по своим коленям ладошками, да так громко и быстро, что Михаил испугался.

— Хм, – усмехнулся Виктор и, резко подняв вверх указательный палец, стал прислушиваться к какому-то только ему слышимому звуку. – Тихо! – предупредил он Михаила и снова прислушался.

2

Кордон был обычным лесом, с берегом-улиткой, вылезшим своим выпуклым обрывом на спокойно плывущую речку. Но Михаил сразу понял, как это произошло: когда-то здесь плотно росли деревья, по толщине не такие, как эти боровые сосны – не шире тридцати сантиметров, а по метру, а то и с полтора.