Книга Под крылом чёрного ворона, страница 139 – Иван Цуприков

— Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а, Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а-а!

Слепыш заухал, а потом по-вороньи каркнул: крау-ау, крау-у-кра. Его крик был настолько звонким, что Ферапонт вскочил со скамейки с испугу отбросил от себя нож, которым вырезал из березы всадника на коне.

Слепыш слетел со своего насеста – ветки, торчащей в углу, и что-то схватил под столом, за которым занимался резьбой Ферапонт. Это оказалась мышь. Но птица не стала ее глотать, а держа мышь в своих огромных когтях, взлетела и села на край широкой скамьи, на которой лежал Унху. Повернув свою голову к Ферапонту, сова снова взмахнула крыльями, и, затушив свечу, стоявшую на столе, вернулась на свой насест.

Ферапонт заново разжег щучий хвост. От копоти и горько-кислого запаха хозяин громко чихнул. Когда рыба разгорелась, в комнате стало светлее.

— Гляди, – громко сказал Ретиша.

Ферапонт обернулся к спящему гостю и от приятного удивления воскликнул:

— Добрый Слепыш, добрый.

На краю бревен лежала еще не умершая мышь. Ее хвост и задние лапки подергивались в судорогах.

Неожиданным для хозяев стало и то, что тут же поднялся Унху. Упершись руками в бревна, он поудобнее уселся и в недоумении смотрел то на Ферапонта, то на Ретишу. И широко улыбнулся, а потом вдруг насторожился и посмотрел на мышь.

— Слепыш дал тебе, – пробасил Ретиша.

— А-а-а, Ими Хили добра. Ими Хили Мэнка гнала. Мэнк моя брал оленя пускал. Я гнал олена, а Мэнка не хотела олена, брала и зрала олена. А я безала к Ими Хили, просила помось. Ими Хили помогла, где олена?

— Олена ушел, – сжав от злости губы, громко сказал Ретиша. – Ты украл оленя!

— Я не крала, это Мэнк. – И, вскочив со скамьи, Унху стал прыгать, махая над головой рукой. – Мэнка болшой великана, злой великана, он олена кусать хосет, а я не дал Мэнку олена и бесал с ним к Ими Хили. Ими Хили сына Нум-Торума. Нум-Торума там, он, он… – И, не зная как сказать, начал что-то говорить на языке, незнакомом ни Ферапонту, ни Ретише.

— Нум-Торума, знаем Нум-Торума. – И Ретиша показал рукой вверх.

— А-а-ага, – согласился Унху. – Он болшой, он…

И, тут же что-то увидев за печью, Унху бросился под скамью, и испугано выглядывал из-под нее в дальний угол, забыв о хозяевах.

Ни сова, ни Ретиша, ни Ферапонт ничего там не увидели. Что же причудилось там Унху? Ретиша встал, подошел к печи, открыл заслонку и начал в ней ворошить кочергой угли.

Увидев это, громко закричал Унху, выскочил из своего тайника, кинулся на Ретишу и повис на его руках.

— А-а-а, – кричал он, – Пай-Ими, Пай-Ими…

Ретиша встряхнул Унху и, легко приподняв «большого человека», отбросил его тело назад, к столу.

— Держи его, а то… – И Ретиша, сплюнув себе в ладони, большим и указательным пальцем растер слюну.

— Незя, незя токать Пай-Ими. – Уже не сходя со своего места, Унху продолжал кричать во все горло: – Пай-Ими мать фу-у-у, фу-у-у.

— Огня? – спросил Ферапонт.

— Тат, та, Пай-Ими мат огна. Она будет все гореть. – И снова бросился к печи и, несмотря на раскрасневшуюся стену печи, начал гладить ее ладонями, шепча: – Пай-Ими, Пай-Ими… – И еще что-то говорить на чужом языке.

Ретиша подал Унху небольшое бревно и, поняв, зачем это сделал хозяин, схватил его в руки и, упав на колени, кланяясь перед печью, начал что-то петь или причитать, видно, прося мать огня не злиться на русичей.