Книга Крушение Турмфальке, страница 182 – Сергей Трифонов

От всей этой информации кружилась голова, было тошно и противно. Баур понимал, что абсолютно ничего не понимал в происходящем. Он привык четверть века жить в простой системе координат: хорошая техника – плохая, опасно – безопасно, выгодно – невыгодно, свой – чужой, друг – враг, белое – чёрное. Никаких оттенков, полутонов, нюансов, усреднённых позиций и тонких материй, только да или нет. Так было просто жить, служить, любить и ненавидеть. Большинство немцев существовало в этой системе координат двенадцать лет, с тридцать третьего по сорок пятый год. И ничего, завоевали Европу, пол-России, да и приличный потенциал сохранили.

Временами он был просто в отчаянии, не понимая, что делать, как себя вести, на что надеяться и чего ожидать от судьбы. Оторванный от семьи, лишённый права переписки, возможности общения с коллегами по несчастью в госпитале, читать прессу, он впадал в ярость, не ел, не общался с Мишем, с медперсоналом, часами лежал на боку, упёршись взглядом в окрашенную зелёной масляной краской стену палаты. В такие минуты обострялась боль, но именно она была его союзником, отвлекая от самых мрачных мыслей и желаний, а такие всё чаще навещали его, и он умудрился даже спрятать в складки старого матраца половинку лезвия безопасной бритвы и ржавый гвоздь, валявшийся под кроватью на расстоянии протянутой руки.

Но НКВД не дремал. Однажды ночью в госпитале провели крупный шмон, то есть обыск всех больных заключённых, и у Баура без особого труда нашли запрещённые колюще-режущие предметы. Майор Тюшкин с видом строгого учителя внушал Бауру, словно нашкодившему балбесу:

— Нехорошо, генерал, нарушать законы. Советская власть вас лечит, кормит, заботится о вас. А вы что? Похулиганить решили? Нехорошо. Должен предупредить – в случае повторения будут приняты строгие меры.

Баур был убеждён: сдал его Миш. Зародившееся к денщику недоверие постепенно перерастало в тщательно скрываемую неприязнь, и Миш ощущал изменившееся к нему отношение. Баур регулярно его подначивал, придирался. Вот и сейчас Баур не стерпел вида денщика с его прилизанными волосами, откормленной рожей и вечным запахом лука.

— Миш, а ведь это вы указали конвойным, где я прятал лезвие и гвоздь. Они даже искать не стали, просто сунули руки в заранее известные места.

— И не стыдно вам, господин группенфюрер, поклёп на меня возводить? – загундел Миш притворно-обиженным тоном. – Стараешься для вас, стараешься, а доброго слова не услышишь. Как вы только могли подумать так обо мне?

— Хватит врать, Миш. Кроме вас некому было. Ведь вы один здесь денщик. Я понимаю, всем хочется побыстрее от плена улизнуть, но своих предавать – последнее дело.

Разобиженный Миш собрал кипу принесённых советских газет, которые был намерен читать Бауру и, демонстративно уходя, бросил в сердцах:

— Зря вы так обо мне, господин группенфюрер.

Только он ушёл, дверь по-хозяйски, рывком, отворили, и в палате вновь оказался улыбающийся майор НКВД Тюшкин, а с ним некий господин в немецкой генеральской форме, но без погон.

— Вот, генерал, принимайте вашего земляка. Любите и жалуйте, генерал-лейтенант Мюллер собственной персоной.

Баур не сразу признал в этом человеке Винценца Мюллера^[24], ставшего, как и фельдмаршал Паулюс, символом предательства. Мюллер командовал 4-й немецкой армией, в сорок четвёртом полностью разгромленной под Минском. Сам Мюллер попал в плен. С первых же дней в качестве военнопленного присоединился к работе Союза Германских офицеров, занимался антифашистской пропагандой, писал листовки, которые с советских самолётов сбрасывали над позициями германских войск.