Книга Крушение Турмфальке, страница 98 – Сергей Трифонов

— Герр официр, они лючщий в Берлин. Фаш фрейлен, одер фрау, их любить.

Савельев набрал большой букет цветов и стал выяснять, что он должен за них. Немка смущённо пожала плечами, однако её голодный взгляд выдавал тот желаемый эквивалент, который она надеялась получить за свои прекрасные весенние цветы. Он вынул из вещмешка содержимое: банку свиной тушенки, банку рыбных консервов в масле, банку сгущенного молока, пакетик сахара-рафинада, буханку хлеба. Потом всё снова запихал в мешок, сунул обалдевшей немке в руки и, взяв букет цветов, стал уходить. Цветочница догнала его, схватила за рукав, потрясла вещмешком и взволнованно заговорила:

— Так много. Так много. Так не можно.

— Данке. Можно, можно, – Савельев погладил её по плечу и отдал честь.

Отдел контрразведки армии размещался на первом этаже уцелевшего здания, в котором ещё недавно располагалась почта. Помещений было много. Часть из них переоборудовали в казарму для бойцов взвода, часть – в офицерское общежитие, три небольших комнатки отдали переводчицам и связисткам под спальни.

Когда Савельев приехал, было уже почти девять. Шла ежедневная напряжённая работа. В коридоре под охраной автоматчиков на лавках сидели ожидавшие допроса немцы. Бойцы вводили и выводили новых задержанных, военных и штатских. Сновали оперативники, следователи, переводчицы. Не успел майор сделать и пяти шагов, как по отделу разнеслась весть: Савельев прибыл с большущим букетом цветов. Из всех дверей повалил народ. Личный состав хотел знать, что происходит.

Савельев в конце коридора увидел Сизову, красивую, стройную, в новой гимнастёрке, в сапожках, по моде ушитых в трубочку. Он остановился как вкопанный. Напряжение достигло предела. Казалось, стены искрятся от электрических разрядов. Лена, осторожно отодвинув людей, медленно, глядя Савельеву в глаза, со счастливой улыбкой двинулась ему навстречу. Левой рукой взяла цветы, правой обняла его за плечо и, встав на носки, поцеловала в губы.

Тут всё взорвалось. Раздались крики «Ура!», заглушаемые шквалом аплодисментов. А некоторые, самые дерзкие, орали: «Го-о-орько!!!» Вперед вышел помощник Савельева капитан Вершинин и скомандовал:

— Отставить! Все за работу, – затем подал знак Кухаренко, взял под руки влюблённых и повёл их в столовую.

Старшина хлопотал за столом. Ему молча помогал старший сержант Кулешов. Вошли ещё несколько офицеров. Когда в стаканах солнечным цветом заиграл коньяк, предусмотрительно разлитый старшиной, Савельев встал, держа за руку Лену, и просто сказал:

— Друзья! Я люблю эту женщину. Я прошу у неё прощенье за то, что от страха не мог ей в этом признаться раньше. Лена, я прошу твоей руки.

Все дружно опрокинули стаканы и быстро налили вновь. Закусив, капитан Вершинин поднял бокал за Савельева. Снова налили. Лена предложила выпить за всех погибших, оставшихся в живых, за весь отдел армии. Выпили. Кухаренко потянулся за новой бутылкой, чтобы наполнить стаканы, но Савельев опередил его:

— Отставить. Работы невпроворот. Мы сейчас с лейтенантом Сизовой едем в госпиталь допрашивать пилота Гитлера. – Лена состроила жалостливую гримасу, показывая, какой у них жестокий и чёрствый начальник. – Вершинин остаётся за старшего. Если что экстренное, звони в госпиталь.

Когда все вышли, Лена, крепко прижавшись к любимому, спросила: