Книга Кровь и золото погон, страница 51 – Сергей Трифонов

— От чего ж не жалко, — ястребиное лицо Екатерины и низкий, звенящий голос выдавали её подавленное состояние, — конечно жалко. Молодость там прошла.

— А как же Маруся? — спросил Гуторов.

Павловский ответил не сразу, будто не расслышал.

— Ушла домой твоя Маруся. Проспалась и ушла. Что удалось взять у ювелира?

Гуторов полез развязывать сидор, но Павловский остановил:

— Не надо, так говори.

— Ничего примечательного, ерунда всякая: колечки, цепочки, серёжки… Фунта с два будет. Если переплавить, и того менее.

Трое конных уходили в ночи на запад не по тракту, а вдоль него, по лесам, перелескам, балкам и лощинам, не оставляя следов, таясь от лишнего глаза. Шли неспешно, шагом, только иногда, где редколесье и чахлый кустарник не скрывал их со стороны дороги, рысью.

Вторая половина апреля ничем, казалось, не предвещала весны. В низинах и лесу лежал набухший от влаги снег. Еще не пробились из стылой земли первоцвет и подснежник. Маленькие речки, ручьи, озёра и ерики ещё не вскрылись, пористый лёд на них горбился, потрескивал, стонал. Холод, сырость, непроглядная серая водянистая мгла. Прошла ночь, миновало утро, время подходило к полудню. Непробиваемая солнечными лучами плотная, низкая облачность создавала впечатление круглосуточных сумерек.

Екатерина, укутанная с головы до пояса в толстую серую шаль поверх тонкой светлой дублёнки, была похожа на сонную сову. Неумело державшаяся в седле, уставшая от тряски, она, казалось, вот-вот свалится с лошади. Гуторов, ехавший замыкавшим, то и дело поглядывал на неё, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Только Павловский был всем доволен: отсутствием солнца, серостью дня, плохой видимостью, безлюдьем на дорогах… Опытный кавалерист и разведчик, строгий и расчётливый командир, холодный и жестокий убийца, он, готовый безжалостно сокрушить на своём пути всех мешавших ему, уверенно вёл свою группу. Он обладал отменной интуицией, скорее даже звериным чутьём. Он, словно бывал здесь многократно ранее и знавший назубок карту, обходил стороной одинокие хутора и лесные сторожки, чуя за версту дым печей или костра.

Ближе к полудню в лесу сделали привал. Стреножили коней, привязали к их мордам торбы с овсом, развели костёр. Гуторов набрал в ручье котелок воды, отдававшей болотом, повесил его на огонь, нарезал хлеб, сало, налил всем по четверти кружки водки. Потом, за крепким чаем, Павловский признался Екатерине:

— Намётанный у тебя глаз, Екатерина. Права ты оказалась, офицеры мы с Иваном, я — штабс-ротмистр гусарский, он — прапорщик драгунский. Во Псков идём, к своим. Зовут меня Сергей, по фамилии Павловский. А он и вправду Иван. Будут спрашивать немцы ли, наши ли, ты — сестра моя.

Екатерина, плотно прижавшись к нему, спросила:

— А что ж не жена-то?

Павловский не ответил, крепче обняв её.

Немного отдохнув, двинулись дальше. В сгущавшихся сумерках обошли стороной большое село Осиновичи и, двигаясь по перелеску, по левую сторону от дороги упёрлись в большое болото. Надо было переходить дорогу и идти по правой стороне. Гуторов предложил дождаться темноты и только потом переходить дорогу. Павловский упёрся, скомандовав следовать за ним. Это было его ошибкой.

На дороге и по её обочинам стоял пикет в составе пяти милиционеров из Осиновичей во главе с начальником волостной милиции. Получив утром из Порхова ориентировку на трёх конных бандитов и уверенные, что видят именно их, дозорные примерно со ста саженей без предупреждения открыли огонь. Стреляли плохо, но часто, пули шли вразнос, срубая ветки кустов и поднимая фонтанчики грязи на обочине. Одна всё-таки нашла цель, и ею стала Екатерина. Гуторов заметил, как дёрнулось в седле её тело, как по спине, по светлой коже дублёнки пополз кровавый ручеёк. Она ещё держалась в седле, лошадь ещё несла её с уверенностью в хороший исход, ведь хозяйка не выпускала поводья. Гуторов крикнул: