Книга Кровь и золото погон, страница 52 – Сергей Трифонов

— Господин ротмистр, Екатерина ранена!

Он перехватил поводья её лошади и стал уходить к лесу. Павловский всё слышал, но не обернулся. Спешившись и привязав лошадь к тонкому стволу берёзки, прикрываясь гребнем обочины, словно волк, заметивший близкую жертву, побежал в сторону пикета. Стрельба прекратилась. Он слышал, как милиционеры, вышедшие на дорогу, громко спорили, кому идти проверять, попали ли они в бандитов, убили ли кого. Павловский выглянул из придорожной канавы, все пятеро стояли кучно. Он вскинул карабин, прицелился, выдохнул и первым выстрелом уложил самого высокого. Милиционеры опешили, стали в испуге озираться по сторонам, а Павловский методично расстрелял ещё троих. Пятый бросился в колею дороги и стал отползать к обочине, туда, где уже стоял Павловский. Пятый, последний патрон обоймы, он выпустил в голову лежавшему. Затем снял сидор, собрал в него патроны из подсумков милиционеров, прихватил «наган» начальника волостной милиции, стащил всех убитых с дороги в канаву, забросал их хворостом.

Екатерина была ещё жива. Гуторов снял с неё дублёнку и оторванным от нижней рубашки куском неумело перевязал кровоточащую под правой лопаткой рану. Пуля пробила легкое, и при всякой попытке Екатерины что-то сказать кровь толчками вырывалась изо рта. Её зелёные глаза, пылавшие страхом и осознанием приближавшейся смерти, будто говорили: «Не бросай меня, милый, люблю тебя, буду верной тебе до смерти!» Павловский достал из кармана милицейский «наган» и выстрелил ей в лоб.

Гуторов, онемевшей от пережитого, словно деревянный, непослушными руками выполнял команду командира: рыл сапёрной лопаткой могилу на песчаной полянке близ старой рябины. Похоронив Екатерину, Павловский перекрестился и сдавленно вымолвил:

— Взять её с собой было нельзя, умерла бы по дороге. Бросить раненую не мог. Такова жизнь, прапорщик. Это война.

Лошадь Екатерины, легко раненную в шею, пристрелили, чтобы не оставлять красным. Заодно пристрелили и четыре здоровых милицейских лошади. Одну взяли запасной, навьючив на неё захваченные винтовки, перемётные сумы с овсом, мешок с продуктами.

В ту ночь сделали привал, в лесу соорудили шалаш, развели костёр, молча помянули Екатерину. Павловский вызвался дежурить первым. Гуторов долго ворочался в шалаше, но так и не уснул. Он мучительно осмысливал пережитое. Ему жаль было Екатерину, но он понимал и правоту Павловского, который должен был во что бы то ни стало выполнить полученный им приказ. Он и боялся ротмистра, понимая, случись такое с ним, прапорщиком Гуторовым, тот, не раздумывая, застрелил бы его тоже, и гордился командиром за то, как им были уничтожены «краснопузые», без суеты и каждого одной пулей. «Прав командир: война есть война».

Во второй половине дня внезапно накатил густой, совершенно непроницаемый туман. Они почти на ощупь перешли вброд узкую и быструю речушку и наткнулись на германский боевой дозор. Трое пожилых солдат во главе с таким же немолодым унтер-офицером, видимо из ландвера^[13], были явно напуганы этими странными русскими солдатами, внезапно вывалившимися из тумана, до зубов вооружёнными и ведшими в поводу трёх лошадей, на одной их которых была приторочена связка винтовок. Солдаты и унтер испугались до такой степени, что молчали, словно набрали в рот воды, и только хлопали ресницами, забыв про своё оружие. Павловский, с детства обученный немецкому и совершенствовавший свои знания в училище и на фронте, помог германцам.