Книга Кровь и золото погон, страница 91 – Сергей Трифонов

— Связать суку и передать в комендатуру.

Павловский подошёл, взял коня Булак-Балаховича под уздцы, с трудом вымолвил, будто выбросил из пересохшей глотки ежа:

— Благодарю вас, Станислав Никодимович. Я перед вами в долгу.

— Не стоит благодарности, ротмистр. Будем живы — сочтёмся.

Вечером Павловский вновь пришёл домой, надеясь наладить отношения с Татьяной. У подъезда стояла немецкая армейская двуколка, два солдата-сапёра укладывали в неё какие-то узлы и свёртки. В квартире, за обеденным столом сидели по-зимнему одетая Татьяна и их общий знакомый лейтенант Бурхольд. Последний, увидев Павловского, вскочил и поздоровался наклоном головы.

— Добрый вечер, господин ротмистр!

Павловский даже не взглянул на него, присел на стул рядом с Татьяной.

— Что происходит, Таня? — спросил он с тревогой. — Что это за цирк?

Лицо Татьяны, припухшее от слёз и впервые казавшееся непривлекательным, выражало сразу все принесённые ею беды и несчастья — разочарование в любимом, потерю недолгого благополучия, отстранённость от неё тётки и подруг, страх предстоящего… Она выпрямилась и незнакомым, утробным голосом медленно произнесла:

— Я уезжаю, Серж. Уезжаю в Германию. Лейтенант Бурхольд сделал мне предложение. Я дала согласие.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Ходики на стене своим ритмичным тиканьем придавали ей какую-то металлическую, безжизненную сущность. Павловский оцепенел. Он физически ощущал окутавшую его холодную пустоту. Устало поднявшись из-за стола, расправив шинель под ремнём, он приложил руку к козырьку фуражки и, щёлкнув каблуками, только и сказал:

— Честь имею.

Немецкие солдаты отпрянули по сторонам, пропуская рослого русского офицера в темноту холодной ноябрьской ночи.

Павловский не знал, куда идёт. В голове вертелась какая-то каша из обрывков воспоминаний, видений, фраз… Внезапно посыпавшаяся снежная крупа залетала за воротник шинели, холодила ручейками шею и спину. Горло пересохло. Он ничего не чувствовал, не слышал, не видел перед собой дороги. Ноги, повинуясь сигналам из подсознания, сами куда-то несли его. У гостиницы «Россия» продрогший до костей унтер-офицер Шулепов, вестовой Павловского, подбежал и, понимая, что с ротмистром что-то не так, преградил путь и не по-уставному спросил:

— Господин ротмистр, может, вас домой сопроводить? На вас лица нет.

Павловский долго смотрел на унтера стеклянными глазами и не узнавал его. Придя в себя, ответил:

— Это ты, Ваня? Нет, брат, домой не надо. Сходи к поручикам Костылёву и Гуторову, передай: ротмистр Павловский велел им немедленно явиться в ресторан гостиницы.

— Слушаюсь! — гаркнул Шулепов и растворился в ночной темноте.

Всю ночь Павловский с Гуторовым и Костылёвым пили горькую. Когда последние в почти безжизненном состоянии своими вестовыми были эвакуированы по домам, Павловский, несокрушимый, словно горный утёс, и трезвый, подобный чешскому хрусталю, продолжал пить в одиночку. Он не заметил, как рядом с ним на краешек стула присела белокурая певица, как она наполнила из графина стопку водки и выпила её одним махом, потом закурила длинную папиросу. Он сквозь объявшую его душевную пустоту лишь услышал мелодичные звуки низкого незнакомого голоса:

— Что, господин ротмистр, плохо вам? Понимаю. Нелепо, когда такого красавца оставляет женщина. Да ещё ради кого, ради какого-то захудалого немчика. — Она положила свою мягкую и горячую ладонь на руку Павловского. — Пойдёмте, вам нужно отдохнуть и расслабиться.