Книга Хочу вспомнить все, страница 80 – Марина Линник

— Какая жалость, что ты не поддерживаешь отношений с эмигрантами, – сказал как-то Сергей, сидя на кровати в дешевом номере одной из гостиниц в районе Булонь-Бианкур.

Вне всякого сомнения, встречаться в людных местах в центре Парижа мы не могли, потому что благодаря мужу я стала заметной фигурой в обществе. Здесь же, в рабочей коммуне, меня никто не знал и я не опасалась быть узнанной.

— Это еще почему? – одеваясь, спросила я, втайне взбешенная тем, что мне приходится делить ложе с человеком, на руках которого была кровь моего Николя.

— Ну как почему? Глупая! Через тебя я смог бы добывать сведения о заговорах.

— Хм, – злобно посмотрев на него, ответила я, – ты предлагаешь мне работать на советскую разведку?

— Да, а почему нет? – развел руками Семенов. – Ты сообразительна, недурна собой, умеешь расположить к себе людей… Идеальная разведчица. К тому же, если твои данные будут полезны руководству, я смогу ходатайствовать о твоем помиловании.

— Что это значит? – резко обернувшись, спросила я.

— Когда мы вернемся в Россию, то тебя могут арестовать. А если ты принесешь пользу Родине, то тебя простят.

— Кто тебе сказал, что я хочу вернуться домой?

— А разве ты не поедешь со мной?

— Я? Может быть, ты подзабыл, но я в некотором роде замужем.

— Ты называешь мужем того напыщенного гуся? – расхохотался Сергей.

Я была готова убить Семенова за нахальство и самоуверенность.

— Не смеши меня. Да на что он годится? Уверен, что как мужик муженек твой – полное ничтожество. То ли дело мы, русские… тебе же со мной хорошо, детка?

Он буквально набросился на меня, порвав на груди блузку. В ту минуту перед моими глазами возник образ вонючего, побагровевшего от возбуждения и вина человека, который едва не изнасиловал меня тогда, в далеком 1917 году. Но сейчас не было у меня защитницы в лице той бабушки, поэтому насильника ничто не остановило…

На душе было противно и мерзко. Когда все закончилось, я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Мне казалось, что меня вымарали в грязи, поэтому хотелось убежать, залезть в ванну и смыть с себя скверну.

— Ну как, тебе понравилось? – самодовольно спросил меня Семенов, отдышавшись.

Как же я боялась в тот миг потерять самообладание! Сжав кулаки и закрыв глаза, я сделала глубокий вздох. Затем повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, ответила:

— Да, мне нравятся не худосочные интеллигенты, а настоящие сильные мужчины. Мужчины, которые готовы на все: на решительные поступки, на безжалостные действия. Мне нравятся те, которые могут без колебаний убить человека (за дело, бесспорно, и во имя дела!) и не сожалеть об этом деянии…

Чем дальше я говорила, тем сильнее расширялись глаза Семенова. Он был ошеломлен моими словами.

— А ты мог бы убить человека? – как бы невзначай спросила я.

— Я? – с изумлением вымолвил тот. – Ну, были случаи на фронте… Там либо ты, либо тебя. Контра была хитрая, исподтишка норовила тебя пристрелить. Так мы ее перехитрили. Выбили вражину с советских земель. Помню, под Одессой была одна заварушка. Окружили нас да давай из пулеметов строчить. Комиссар наш – ух, умен был… – взял и поджег сушняк. Дыму! Конец лета был, солнце иссушило поля… Как горело! Ветер пожар еще пуще раздувает, да все в сторону белых. Те видят: плохо дело, да давай выскакивать из окопов. Тут мы и положили их! Следом ходили, добивали: кого штыком, кому пулю в голову. Лично я штук двадцать порешил, а под конец одного генерала хлопнул. Живучим, гад, оказался. Пять пуль в него всадил, а он все смотрит на меня да смотрит… Ух, вражина!