Онлайн книга «Браконьерщина»
|
— Что толку от такой жизни?! Тебя вроде и нет, но постоянно о тебе нужно помнить, а зачем? Опять же, в любой момент можешь появиться, войти, права начать качать. И я в своём доме вроде как в общаге живу, не хозяйкой. – Она дошла до зеркала и, одёрнув тугую на бёдрах юбку, не удовлетворившись, сразу подтянула высокие сапоги, сбив ритм движения. — Много я приезжаю, забываю уже лицо сына… Не услышав меня, жена остановилась напротив, скрестив руки на груди, наконец объявила: — Ключи оставь от дома и не приезжай больше, я подала на развод… — Как это?! – испугавшись этих слов, брякнул кружку на стол, разлив по блестящей столешнице коричневую жидкость. — А так это, – жена бросила на стол тряпку, – подала и всё. Мне нужно жить, а ты – не сухой, не мокрый. Так нам обоим будет лучше, уверена! Тебе женой твоя деревня будет или рыбалка, или лодка, – теперь она зло и фальшиво смеялась, – ты многоженец, вообще. И мне не мешай. И пейджер себе купи, вот такой, – она показала пластмассовый брелок, – удобная вещь. В магазине научат пользоваться. Как нам будет что-то нужно, сообщу. Она словно заранее прорепетировала сцену и, надев плащ, уже у двери, ждала. Я заторопился, но, вытащив ключи, не удержался: — Всё? Обратной дороги нет? — Нет, конечно! Только, надеюсь, жилплощадь нам оставишь, такой мизер даже на две комнаты нормальные не разменять. А здесь же твой сын останется, сволочью не будь! Мне захотелось заорать на неё или даже ударить, но, увидев в зеркале своё страшное лицо, вышел, бросив ключи под дверь… Приехал в деревню и, как обычно проскочив вначале на берег, заметил, что вода очень быстро подходит, «утопив» уже метров двести дна. Вдалеке остров Могильный словно стал ниже – значит, уровень поднялся, снова на предстоящий год спрятав от людей свою трагедию и тайну… В душу полезла непередаваемая тоска, когда прощаешься с очень важным и родным, но объяснить себе и понять, с чем, не можешь. Обеспокоеный такими мыслями, пошёл к отцу. Батя, выслушав меня, завёл в предбанник и, налив из спрятанной бутылки самогона по полстакана, попросил: — Давай выпьем, и я тебе свои мысли скажу по поводу жизни, твоей и вообще… Проглотив горечь, минуту сидели молча: он, уверенный, что что-то нужно сказать, я, неуверенный, что хочу что-то услышать. — Ты, Кир, не хозяин жизни своей, совсем. Ни весу в тебе, ни росту, ни голосу… И вот, думаю я, начни с себя, реши, что предпринять. Но только когда надумаешь, то делай, не отступая и не сворачивая, до конца. И надейся только на себя, пока в людях разбираться научишься. Это самый дешёвый, из правильных, но самый рисковый путь. Один ведь в поле не воин… Только одному лучше, чем абы с кем, учти. А я, пока жив, помогу! Он налил ещё, и мы долго, до сумерек, сидели молча, благодарные друг другу за это молчание. Утром меня разбудила встревоженная мать, которая, в волнении, говорила всегда непонятно. — Кир, вставай, там тебя парни зовут, может, что, не дай Бог, ненужное случилось… За тополями, несмотря на ранний час, собралось много народа. Частью это были взрослые мужики, ещё державшие коров и ждущие со своими терпеливыми бурёнками пастуха Толю Тутсина, чтобы проводить их в стадо, бредущее по пробивающейся на берегу первой весенней траве. В центре внимания были Вакула и Латок, пьяные до того сильно, что совершенно серьёзно пытались показать себя трезвыми. |