Книга Смертельный удар, страница 123 – Сара Парецки

— Да, — спокойно сказала я. — Но мне помогли. Моя мать доживала свои дни в чужой стране… она так и не выучила этот язык. Единственное, что она могла делать, — это петь. Она чуть не погибла, а потому поклялась, что я никогда не буду такой беспомощной и напуганной, как она. Поверьте мне: это меняет дело. Вы слишком многого требуете от себя, полагая, что вы могли во всем поступать по-своему.

Мисс Чигуэлл пила чай большими глотками, то сжимая в кулак, то разжимая левую руку. Наконец она почувствовала, что достаточно владеет собой, чтобы снова говорить.

— Что ж, как вы можете догадаться, я никогда не была замужем. Моя мать умерла, когда мне было семнадцать. Я вела хозяйство в доме своего отца, а потом у Куртиса. Я даже научилась печатать, так что могла помогать им в работе. — Она нерадостно улыбнулась. — Я не пыталась следить, что Куртис делает для компании, на которую он работал. Мой отец был выдающимся провинциальным врачом, мастером диагностики. Я полагаю, все, что делал Куртис, это измерял температуру, когда люди чувствовали недомогание, чтобы затем определить, имеют ли они законное оправдание для выхода на отдых раньше срока. В 1955 году, когда он начал вести подробные записи, я уже ничего не знала из того, что происходило в медицинском мире: перемены были слишком велики со времени моих школьных дней. Но я все еще умела печатать, поэтому печатала все, что бы он ни приносил домой.

Ее история повергла меня в дрожь. И я пробормотала несколько слов благодарности усопшей душе моей матери. Неистовая, энергичная, колючая… С ней трудно было ужиться, но мои самые ранние воспоминания о ней свидетельствовали о ее безграничной вере в меня, в то, что я сумею чего-то достичь в жизни. Мисс Чигуэлл, должно быть, заметила, что я впала в задумчивость.

— Не жалейте меня. В моей жизни было много прекрасных моментов. И я никогда не жалела себя… это куда большая слабость, чем чай, и это как раз то, что отличает Куртиса.

Некоторое время мы сидели молча. Она налила себе вторую чашку и медленно выпила ее маленькими глотками, слепо глядя в огонь. Закончив, она поставила чашку на столик с решительным стуком и отодвинула поднос на край:

— Хорошо, я не должна задерживать вас, развлекая своей болтовней. Вы проехали огромное расстояние, к тому же, смею утверждать, вы достаточно натерпелись, несмотря на то, что пытаетесь скрыть это.

Она поднялась с незначительным усилием. Я тут же встала вслед за ней, но с трудом, и пошла по устланной ковром лестнице на третий этаж.

Верхняя лестничная площадка была обставлена книжными полками. Очевидно, большую часть тех прекрасных моментов, о которых говорила мисс Чигуэлл, она извлекла из книг. Их были тысячи, и со всех была аккуратно стерта пыль. Они стояли на полках, расставленные заботливой рукой. Как она догадалась, что чего-то не хватает среди этой аккуратной шеренги, было для меня загадкой. Мне понадобилось бы, чтобы кто-то топором взломал мою входную дверь, и только тогда я поняла бы, что было вторжение в дом.

Мисс Чигуэлл кивком указала на открытую дверь справа от меня:

— Рабочий кабинет Куртиса. Я вошла к нему в прошлый понедельник вечером, потому что учуяла запах гари. Он пытался сжечь свои записи в мусорной корзине. Жуткая идея, ибо корзина была обшита кожей, которая начала гореть с ужасным запахом. Я поняла тогда: его беспокоило то, что было связано с этими записями. Но я подумала, что это неправильно — убегать от фактов с помощью уничтожения их.