Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 106 – Анатолий Салуцкий

Впрочем, что касается Кондрата Егоровича Кедрова, то его жизнь наполнилась новым содержанием, ни с мучительными раздумьями о завтрашнем дне, ни с поисками нового служебного поприща не связанным. Будущее, о котором он мечтал, для него уже наступило: молодой отец, он пребывал в каждодневных и ежечасных счастливых заботах о Никитке. Каждое утро, скинув десяток лет, со списком расхожих продуктов – Зина требовала только свежее, только сегодняшнее! – скакал по магазинчикам Старого Арбата, а порой выпрыгивал и на Новый. Потом за руку гулял с Никиткой в соседнем сквере. А после дневного сна начинались воспитательные процедуры, деду доставлявшие гораздо больше удовольствия, чем внуку. Читал сказки, лишь позже догадавшись, что малыш пока не понимает их смысла. Показывал бесчисленное множество картинок из книг. Сызмальства склонял к самодисциплине – поощрениями отучал от слезливости, увещевал не плакать при ушибах. На сон грядущий никаких баю-бай, сказано спать – значит спать. И уж само собой, упаси Бог капризничать – это грех смертный.

Душевное равновесие не нарушил даже государственный грабёж – стариковские накопления Гайдар аннулировал подчистую. Но нежданная радость не оставляла времени на сокрушения и озлобление. Жить на две пенсии? Что ж, они с Зиной нашли выход – без лишних терзаний зажались намертво, вот и всё. Ни единой лишней траты, ничего, кроме коммуналки и расходов на Никитку, сами уж как-нибудь. Что им надо-то? Житейский сор, тяготы повседневности душу не тревожили. Вдобавок кое-чем подсоблял Дмитрий, он и его Ульяна, которую Кондрат не спешил привечать, вкалывали в четыре руки.

И что закуска стала дороже выпивки, его не касалось. Рюмочку малую – из старых запасов, из давней винной каптёрки, – они с Зиной иногда поднимали, без повода, по семейной традиции. И однажды Кедров произнёс памятный тост:

— Никуда не уезжая, оставаясь в родных стенах, мы из своей страны переехали в чужую. Никогда не думал, что доведётся стать эмигрантом. И предстоит нам, дорогая жёнушка, что поделаешь, обживаться на невольной чужбине. Но Господь нас не покинул, принёс в дом радость, внука, за которого мы теперь в ответе. Ради него должны и обязаны. Померкло наше великое прошлое, но не погасло. А стены-то родные! В родных стенах вторую жизнь начинать легче. Глядишь, что-то как-то и образуется. Давай-ка, Зина, за родные стены! Пусть и с другой мебелью.

Жизнь вошла в тихое, спокойное русло, без порогов, без перекатов, день катился за днём, и Герой войны Кондрат Кедров, отстранясь от злобы дней, не угодив в липкую паутину тяжких мыслей о невозвратном, превратился в трогательного дедулю, который таял от счастья, наблюдая, как по неделям-месяцам осмысленнее становятся глаза внука, как чутко начинает он отзываться на зов жизни.

Но вдруг однообразную рутину дней нарушил странный телефонный звонок.

— Здравствуйте, Кондрат Егорович. Это Глаголев Владимир Сергеевич, бывший помощник члена Политбюро Слюнькова. Может быть, вы меня помните?

Помощники секретарей ЦК и членов ПБ «шли» непосредственно через Кедрова, и он помнил каждого из них. Однако Глаголев врезался в память особым случаем. На рубеже 70-х отдел планово-финансовых органов ЦК задумал направить экономиста Глаголева, который вёл экономическую тему в «Коммунисте», в пражский журнал «Проблемы мира и социализма», ибо там гуляла ставка обозревателя. Но ситуация по понятным причинам была щекотливая, и замзав, не зная о его сложных отношениях с Черняем, пришёл к Кондрату за советом. А чем мог подсобить Кедров? Он лишь руками развёл, сказал, что Прага идёт только через международный отдел, на них и надо выходить. Видимо, плановики очень хотели послать Глаголева в «Проблемы», потому что Черняй пригласил его на беседу. На этом история с Глаголевым заглохла, и Кондрат забыл бы о ней, если бы через полгода на ту самую «гулявшую» ставку Черняев не подал документы по Лацису.