Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 178 – Анатолий Салуцкий

Однако в Кедрове этот мерзкий тип шевельнул нечто личное. Мрачно пробурчал:

— Они уже готовят свою структуру. В деревне у Дмитрия такая же перхоть завелась. Новосёл, наподобие этого перца, гейскую малину держит, к нему из Москвы та ещё публика наезжает. Глухой угол, людей почти нет, дрекольём их шугануть некому. Да и закон таких поганцев оберегает – отклонения, частная жизнь. Вот и держит голубое шапито.

— Кстати, тебе Дмитрий свою деревню показал?

— Был пару раз. Места красивые, раздольные, но жить пока неуютно, да и дорога так себе.

— А как Ульяна?

— Всё лето на грядках, с утра до ночи. Говорит, дети в безлюдной деревне сами пасутся, пригляд почти не нужен. Я видел, она ими без устали командует: одно принеси, другое отнеси, это подержи, а то подай. К труду приучает. Нас огородными деликатесами снабжает, на зиму банки с природной снедью закручивает. Грибочки, между прочим, у неё прекрасные, лисички, даже белые. Как-нибудь принесу.

— Имей в виду, если возникнет нужда, я её в Агентство от души буду рекомендовать. Дмитрий-то воз тянет?

— С трудом. Но Ульяна себя детям посвятила, а на огороде подрабатывает. Между прочим, Филипп, не такая уж слабая подмога, всё лето зелень-овощи на столе, да и зимой есть чем закусить. Капусту шинковать наловчилась, до Нового года тыквенной кашей балуемся, морковь, чеснок – всё своё. Со следующего года яблони, кусты начнут плодоносить.

— Ты, смотрю, домашним натурфилософом заделался.

В Денежном они распрощались, и до Староконюшенного Кондрат плёлся в одиночестве. Невесёлые думы одолевали старого бойца.

Наглый франт, осквернивший Пречистенку, заставил вспомнить позавчерашние сетования Ульяны, потрясённой нравами бесцеремонного новосёла. Этот персонаж со странностями купил дом – слава богу, на другом конце деревни – и привозит из Москвы мужиков, которые не только не скрывают голубых пристрастий, а публично утверждают новые забавы: взяли за моду в обнимку, напоказ разгуливать по улице. Ишь, бесовня, дядьколюбы! Шабаш ведьм на Лысой горе! У них там что – свальный грех?

Гендерные проблемы для Кондрата были чужими, он их в расчёт не брал, но вдруг за пару дней дважды о них споткнулся. В голове мелькнул любопытный рассказ академика Чазова о парных случаях в медицине: десять лет не было в деревне, чтобы топором руку рубанули; но если случилось, жди скорого повтора, такова статистика. А Чазов человек мудрейший, смысл рассказа сводился к тому, что неписаный медицинский закон парных случаев, похоже, имеет всеобщий характер.

Филиппу Кондрат выплеснул возмущение новым дрянным поветрием эмоционально, чего за ним не водилось. Человек советской выделки, да к тому же кондовый сибирский мужик, он бунтовал против тех, кто исподнюю интимность жаждет казать всему белу свету. Версию о разгуле развратных поползновений отдельных личностей он отбрасывал с порога – за гадостным гендерным безумием отчётливо проглядывал коварный политический проект, который продвигают недруги глубокого залегания. И Кедров, верный своим правилам, тоже пошёл на глубину, мысли его обратились к бывшей советской интеллектуальной элите, которая вмиг стала элитой антисоветской.

Как в былые цековские времена, он «прокачивал ситуацию».

Вообще говоря, мгновенная метаморфоза, случившаяся в мозгах верхушки мыслящего слоя, его не удивляла. Он хорошо знал публику, которая суетилась вокруг партийных лидеров разного ранга в расчёте на денежные должности, статусные премии или зарубежные вояжи. Ожидаемым было и то, с какой лёгкостью Запад приватизировал интеллигентскую элиту, которую за глаза даже в ЦК называли либеральной диссиденцией. В позднем СССР она жила двоемыслием, жаждала стать частью Запада и рвалась за границу, мечтая разбежаться по разным португалиям, всё более отчуждаясь от страны. Кондрат вспоминал историю с прозападной перестроечной мафией, взращенной в «Проблемах мира и социализма», и с горечью думал о том, что чёртово западничество – давняя болезнь русских умственных людей. На сей счёт у Кедрова была своя историческая концепция. Марксизм пришёл с Запада, но Сталин снял лозунг о мировой революции, и подспудно за его репрессиями против ленинской гвардии маячило глубинное недоверие к Западу. Но явился Хрущёв, и в его устах лозунг «Догнать и перегнать!» обрёл новый смысл, речь шла о зависти к изобилию западных прилавков. Народ предупреждал анекдотами: «Перегонять не надо, они наш голый зад увидят!» Но Никита сделал ставку на потребление, а военно-морской флот порезал. Фронтовик Брежнев восстановил военный паритет, однако идейному разоружению противостоять уже не мог – к власти прорвались хрущёвские западники, дети и духовные наследники ленинской гвардии. Расцвело бытовое западничество: на кухонных посиделках главной бытийной темой были иностранные шмотки и обувь, косметика и алкоголь, зарубежные командировки и турпоездки. Остроумцы 70-х выкинули лозунг «Жизнь за биде!», которым обозначили импортные стандарты своей жизни и уровень интеллигентских мечтаний того времени.