Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 180 – Анатолий Салуцкий

А спустя пару недель при педагогическом открылись краткосрочные курсы для абитуриентов, и теперь Коленька мотался в столицу ежедневно. Зоя заворачивала ему пакетик с лёгким бутербродным перекусом и давала лишний рублик, чтобы перехватил где-нибудь стаканчик бледно-коричневого молочного кофейку. Однако ещё через неделю сын от домашнего вспоможения отказался, благо подкармливать бутербродами с чаем начали на курсах. Бесплатно! Алексей, признаться, немало удивился – не те ныне времена, чтобы кто-то одаривал щедротами, – но обдумать ни странное новшество, ни словечки типа «развлекухи» в лексиконе сына не успел. Вскоре стряслось нечто ужасное: вечером Коленька домой не вернулся.

Терзаясь в страшных догадках, спать они не ложились. Что делать, если с парнем беда? Куда стучаться? Как разыскивать? Время зыбкое, жить скользко, привычный порядок бытия рушился, и Журба, приютившийся на обочине бурной перестроечной жизни, не умевший толкаться локтями, не знавший судьбоносных форс-мажоров, растерялся. Но на следующий день Коленька, спасибо тебе, Господи, объявился. Были долгие бабушкины причитания, счастливые мамины слёзы, – нашёлся! – папины расспросы с тягучими разъяснениями об опасностях, подстерегающих новое поколение в смутную пору. И в итоге клятвенное обещание сына готовиться к вступительным дома.

А ещё через два дня Коленька уехал в Москву самовольно. И откуда у него нашлись деньги на электричку?

Впоследствии Алексей никогда не вспоминал о том, что произошло дальше, словно вычеркнул те страшные дни из памяти. Перестроечный Молох, накрывший страну грязевым селем отбросов западной морали, провозгласивший, будто можно всё, что не запрещено, потребовал от набожной, скромной в притязаниях семьи Алексея Журбы жертвоприношения. И Коленька, домашний ребёнок с открытой душой и чистым сердцем, живший в любви и по истине, не читавший бесстыжих книг, заполонивших прилавки, случайно попав на перестроечную молодёжную улицу, одурманенную обещаниями «сладкой жизни», стал жертвой чужеродного Молоха.

Потом выяснилось, что никаких курсов с бесплатным питанием при педагогическом не было. Коленьку вероломно подловили на мормышку вседозволенности около бурлящего «Макдональдса», где фартовые парни в малиновых пиджаках наладили первый в Москве уличный сбыт отравы – то были ясли для завтрашних братков. Без стеснений и милицейских помех прыщавые пубертаты, прельщённые копейкой на биг маки и чикены, а ещё блатным входом в «Мак», с вызовом, напоказ, словно безотцовщина скудной послевоенной поры, до фильтра курили чинарики и по сходной цене навязывали встречным-поперечным крапалики, которыми в изобилии снабжали их кассиры-расстановщики. Эта погань, эти отпетые вурдалаки в две смены раскручивали бал Сатаны, неотлучно дежуря в соседнем дворе и за бойкую торговлю награждая шустрых сбытчиков страшными пакетиками для личного потребления. Не зная выпавшего на них коварства, припанкованные слепыши не только без запретов, но и с подначкой взрослых совратителей наперебой начинали играть в роковые жмурки.

Запахом Зла, словно смертельным газом «Циклон» фашистских душегубок, наполняла Москву и страну гнусная лавочка «Макдональдса» на Пушкинской.

Коленька, неопытный по жизни, не понимавший, что к чему, без удержу схватился за новые развлечения и поскользнулся на первой рыночной слизи. Новичок в торгашеской ватаге, он тоже принялся баловаться – из удали. И в споре кто бойчей, в какой-то жестокий день, не в меру «задув дорожек» и нажевавшись смесей, погиб от передоза. Оказалось, его даже не пытались откачивать – в угаре проклятого перестроечного сумасшествия обалдевшая пацанская кодла не заметила потери бойца. Бал Сатаны продолжался.