Онлайн книга «От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи»
|
Сгорел, считай, за месяц. Журба не успел понять, что происходит. Бабушка Анастасия, для своего возраста хорошо державшая спину, вдруг превратилась в сутулую старуху со старческими причитаниями. В первые недели после трагедии она бесцельно слонялась по дому, бубня под нос загадочную фразу: — Правильное дерево, оно первым на доски идёт, так в мире заведено… Младший, Фера двенадцати лет, правды не узнал – ни в те жуткие дни, ни позже. Жил в уверенности, что брат трагически погиб в автокатастрофе. Алексей с Зоей планировали его Валерием. Но Анастасия Сергеевна, с годами всё более занятая думами о бренности земной жизни и зачастившая на Ваганьково к надгробию Ферапонта Кирьяновича Меланина, слёзно умоляла наречь второго внука в честь земляка, славного великими делами. Но Ферапонт – имя по нынешним временам странное, если не сказать смешное. Родители его с ходу отвергли, даже обсуждать не стали. И мать, не добившись согласия слезой, на нерве, командным вскриком отослала Алексея в сад, уединившись с невесткой. Смысл увещеваний, пересказывала Зоя, сводился к поверью «Как корабль назовут, так он и поплывёт». А Ферапонт Кирьяныч много хорошего людям сделал, и по Божьему промыслу, твёрдо верила свекровь, его имя через век аукнется добром новорожденному Ферапонту. И в метрике младшего Журбы записали «Ферапонт». Хотя в мальчишестве к нему сразу приклеилось наполовину женское имя Фера. Да так и осталось в домашнем обиходе. В те трагические годы, полные растерянности, безысходной тоски и самобичевания, Журба свирепо корил себя за то, что не распознал, прозевал роковую опасность. Перестроечных главарей проклинал за дьявольский обман, ибо как историк знал: что можно, а чего нельзя, зависит от эпохи и места действия, а не от формальных юридических постулатов. Променад голых авангардистов по Арбату, о чём фанфарно писали газеты, заодно публикуя фото нудистов 20-х годов на пляже реки Москвы, оказывается, не был запрещён, к ним московская власть претензий не предъявляла… Но больше всего Журбу тяготила мысль о том, как жить дальше. Выяснилось, что только он, малаховский домосед, не слышал о незаконной суете подле «Макдональдса», откуда на всю страну расползалась вброшенная из чужа смертельная зараза. Об этом кошмаре было известно, но казённые перья из СМИ, эти цепные псы перестройки, при поощрении верхов продолжали расписывать прелести богомерзкого фастфуда на Пушкинской, а подростковая шпана безбоязненно, в открытую торговала запрещёнкой. После трагедии с сыном далёкому от политической суеты Журбе стало страшно жить, ибо в мире царюющего зла, который окружал его, никто ничего не боялся. Непомерность жертвы потрясла Алексея. Он чувствовал, что после трагедии погрузился в трясину щемящей хандры и потух, даже не желая спасаться от деграданса, охватившего страну. Батарейка села, отныне предстояло влачить свои дни вполнакала, бытийствовать не с целью, а бесцельно. Провалился он и профессионально: исчезло стремление противостоять погрому русской истории. Журбу одолела душевная хворь, явилось суемыслие, его теснили мелочи жизни, которых раньше не замечал. Вдобавок начал он опасаться, как бы не спиться, ибо без рюмки уже не обедал. Всё шло наперекосяк, всё было не так, как надо, в хмельном полузабытьи ему казалось, что он катит квадратное и волоком тащит круглое. |