Книга Дефект всемогущества, страница 116 – Фёдор Шилов

— Загвоздка в том, Герман, что я не перестала тебя любить.

Я опустил глаза. Когда признания не берут за душу, очень сложно смотреть собеседнику в лицо.

— У меня были планы, относительно нашей дальнейшей жизни. Я потеряла с тобой уйму времени. С тобой – нищим, не слишком красивым, увы, не блещущим интеллектом, не способным удержать в руках свою мизерную зарплату разнорабочего! Ты хороший парень, весёлый, компанейский – а дальше пшик! Ноль! Пустота! Минус три на солнце! Блёстки и мишура – но за ними обычный декабрьский день, а не новогодние праздники!

Она успокоилась и как будто даже не плакала никогда. Не то чтобы вот сейчас, при мне, несколько минут назад, не плакала. А вообще – никогда! И не умела этого делать. А умела только говорить злые вещи, такие, которые могут сойти с языка только у оскорблённой, задетой за живое женщины. Это посильнее слёз.

Алина порылась в сумочке, извлекла из аккуратного ридикюля небольшую флешку на цепочке, и помахала ею у меня перед носом, словно вгоняя в гипнотический транс. Я приподнял брови:

— Что это?

— Это? – она переспросила и посмотрела на флешку так, будто не сама её только что достала. Впрочем, она не стала ломать комедию, отвечая на мой вопрос: «Это электронный носитель, предназначенный для длительного хранения информации».

Зато спокойно пояснила:

— Здесь записано милое кино о том, как один тридцатилетний мальчик очень захотел шоколадку.

Лицо моё изменилось. Я понял, о чём она говорит.

— Ты – клептоман, Герман, поэтому порвать с тобой было самой лучшей идеей. Неизвестно, что ты стал бы тащить после шоколадных батончиков в супермаркете. Мелкие бытовые приборы? Ювелирку? Я хотела обсудить твою пагубную страсть дома, в спокойной обстановке, но, видно, не судьба, видно, не судьба, – пропела она на мотив известной песни. – Тебе интересно, откуда у меня запись?

— Надо полагать, из продуктового магазина? – я старался не уронить лицо.

— Верно мыслишь. Один мой приятель скопировал для меня съёмку с камер видеонаблюдения. Здесь все эпизоды твоего мелкого воровства, – она подчеркнула слово «все», – во всяком случае, из этого супермаркета. Городок у нас маленький. Весть о твоём милом хобби полетит, как колибри. Это будет мой тебе прощальный подарок!

Она улыбнулась и брезгливо убрала мои пальцы со шпингалета. Я до этого так и стоял, задумчиво поглаживая металлический набалдашник засова.

— Ах да, – она снова улыбнулась, – теперь я абсолютно уверена, что часы у Шефа стащил ты! И не надо оправдываться, я могу в уме перемножить семь и восемь. Боюсь, он очень расстроится, узнав, что его лучший друг вор. Ведь вы же с ним супердрузья! Как вы ещё называете себя? Братишки?

Она помахала в воздухе пальцами на манер заячьих ушек. Ужасный американский жест, обозначающий кавычки.

— Прощай, Герман… Кондратьевич, – едко добавила она в порыве ёрничанья. Вот уж не думал, что моё имя-отчество может звучать так мерзко.

Настроение было испорчено подчистую. Клептомания и правда моё «хобби». Болезненное, непреодолимое влечение красть. Мелочи, но всё-таки красть. Это слово – определяющее. Почему-то я всегда считал камеры в нашем супермаркете муляжами и уверился в этом, когда несколько моих походов за неоплаченными безделушками остались безнаказанными. Мне просто повезло, охранник знал, что я парень Алины, и слил информацию не в милицию, а ей – по знакомству.