Онлайн книга «Так сказала бабушка»
|
«Неужели со мной уже происходит то, что происходит с людьми перед смертью, когда они наделяются способностью окинуть прожитую жизнь одним взглядом? Но этого не может быть! Я не умру! Я не могу умереть! Здесь никто никого не умертвлял и не убивал! Никто! Никого!» Обхватив голову руками, Романов сел на стул перед часами. Посмотрел, как длинная, тощая, похожая на палача стрелка тихой сапой подбиралась к стрелке, такой же короткой, как сорокачетырехлетняя жизнь приговоренного к казни человека, и твердо прошептал: — Здесь никто никого не убивал… Никто… Никого… «Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – бесстрастно ответили часы. Романов решил успокоиться и привести мысли в порядок. Он откинулся на спинку стула и, закрыв глаза, подумал о том, что казнь, к которой его приговорила сова, скорее всего, носит ритуальный характер. «Так у нас, в России, уже казнили. Достоевского, например». Он подумал было о том, что после гражданской казни Достоевского отправили на каторгу, а Ребко вместе с остальными – в морг, но тут же отогнал от себя эту мысль. «Здесь никто никого не убивал. Запомни это. Никто и никого». Романову вдруг вспомнился сын Игорь. То, как он родился. Как, подрастая, становился похожим на него и на Элеонору, причем чем дальше, тем больше на него, чем на Элеонору. Еще ему вспомнилось, как Элеонора когда-то давным-давно ушла от него. И то, к кому ушла. И почему. Только теперь ему стало понятно, почему она ушла. Не потому, что любила-любила и вдруг разлюбила, и не потому, что выходила замуж за одного человека, а жить пришлось с другим… «А потому, что я – в то время слабый и нищий – был ее недостоин. И еще потому, что, предпочтя меня – слабого и нищего – другому – богатому и сильному, – она тем самым стала недостойна меня и достойна того, другого… Все в этом мире взаимосвязано и предельно просто. Вот только непонятно: почему время теперь движется так быстро?» Сощурив глаза, он пристально вгляделся в часы. Короткая стрелка с видом запыхавшейся толстушки из последних сил тащилась в гору к защитному частоколу из двух единиц, в то время как длинная, поджарая, похожая на обезумевшего от вожделения доходягу, мчалась за ней во весь опор. Без шести минут одиннадцать стрелка-доходяга нагнала стрелку-толстушку, навалилась на нее и удерживала под собой ровно шестьдесят секунд. Через шестьдесят секунд, утолив вожделение, побежала как ни в чем не бывало дальше, в то время как толстушка, осмысливая то, что с ней произошло, осталась лежать на месте. «Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – с еще большей уверенностью протикали Романову в лицо круглые часы. Романов предпринял еще одну попытку успокоиться. Он трижды подряд повторил, что никто никого здесь не убивал, никто никому вен не перерезывал, а значит, паниковать, по большому счету, причин нет. Однако вместо успокоения пришла тревога из-за того, что большинство из тех, кому не перерезывали вен, перед смертью, должно быть, говорили себе то же самое. В двенадцать часов из угла в угол прокатилась новая холодная волна странного и страшного звука. Романов закрыл глаза, заткнул уши и втянул живот. Когда в комнате стало тихо, приоткрыл веки и с испугавшим себя безразличием подумал о том, что в следующий раз он этого точно не переживет. |