Книга Так сказала бабушка, страница 115 – Николай Владимирович Андреев

Часы согласились: «Так-так…» и тут же, как бы предлагая посчитать, сколько ему – арестанту, приговоренному к казни, – осталось мучиться ожиданием смерти, передвинули длинную стрелку еще на одно деление вперед.

— Меньше шести часов осталось мучиться, – сказал Романов, наливаясь ненавистью ко всему, что приближало его конец. – Меньше шести!

Он в ярости вскочил со стула. Схватив за спинку, хотел грохнуть его об стену так, чтобы дом рухнул вместе с часами, но вспомнил, что ножки стула прикручены к бетонному полу стальными болтами, и разжал руку.

Так прошло еще три часа. Все это время Романов проявлял бурную активность: ходил от стены к стене – пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо; прыгал, пытаясь сорвать часы, ругался и ругал заперших его в сортире «шутов» последними словами. Потом сел на стул и все оставшееся время молча смотрел себе под ноги, пытаясь представить, что случится с ним в тот момент, когда стрелки, словно показывая направление, куда после казни отправится его тело, куда душа, выстроятся в линию: короткая – вертикально вниз, длинная – вертикально вверх.

«Завтра утром, – думал он, – мое тело найдут у вокзала, где меня видели в последний раз, и отвезут в морг. Врач-патологоанатом поставит диагноз – нечто вроде внезапной смерти – и выдаст соответствующую справку. Родственники, конечно, не поверят, но скандал поднимать не станут – скандалов им хватает и без меня. Они тихо-мирно свезут меня на кладбище для всех, похоронят, как всех, а потом, помянув и похмелившись, благополучно забудут. Навсегда».

У Романова от этих мыслей опять заныло сердце. Пытаясь унять боль, он положил правую руку на грудь и вынул левой рукой из кармана коробочку с таблетками. Положил одну таблетку в рот и запил водой из крана.

Около шести в комнате опять появился страшный и странный звук. Вогнав Романова в ступор, он прокатился от стены до стены три раза, после чего внезапно замер и, словно испугавшись скрипа приоткрывшейся двери, исчез.

Дверь со стуком распахнулась настежь. Подул сквозняк, и на пороге под звуки траурного марша появилась торжественная процессия, состоящая из четырех человек в масках.

Во главе процессии шагал палач в белом балахоне. Высоко и медленно, в такт музыке поднимая ноги, он как бесценную реликвию нес на вытянутых руках подушечку из красного бархата, на которой, к немому ужасу Романова, лежал медицинский скальпель.

За палачом, скорбно опустив головы, один за другим следовали – и тоже в такт музыке – люди в масках обезьяны, совы, медведя. Дойдя до окна, они синхронно повернулись на девяносто градусов и встали лицом к лицу с Романовым.

Траурный марш умолк.

Человек в маске совы вышел из строя. Поднял к глазам лист бумаги с текстом и принялся неторопливо зачитывать приговор высшего суда.

Закончив, спросил Романова: не желает ли он помолиться перед смертью.

— Этого не может быть, – еле шевеля губами, прошептал Романов. – Никто никого до этого не убивал… мы сами… от болезней…

Сова согласно кивнула: дескать, так оно и есть, вы сами, – и приказала палачу приступать к исполнению своих священных обязанностей.

Сердце Романова, подобно крупной рыбе, предпринявшей последнюю попытку вырваться из душившего ее садка, забилось в груди.