Книга Так сказала бабушка, страница 119 – Николай Владимирович Андреев

— Знакомьтесь. Поэт Василий Романов. А это президент фирмы «Даймлер-Крайслер» господин, или, как у них там выражаются, хер Клаус Мангольдер. Клаус – наш немецкий друг и инвестор… Видишь, как оно, Василий, вышло – повернувшись всем телом к Романову, губернатор понизил голос, – его отец, может, в войну моего деда укокошил, а этот хер другом мне теперь стал, деньги обещался дать. За деда, наверно.

Приказав женщине в деловом костюме не переводить последние слова и вообще не подслушивать, о чем между собой говорят русские люди, губернатор жестом предложил мужчинам поздороваться.

Господин Мангольдер и поэт Романов улыбнулись так, словно давно наслышаны друг о друге, а не встречались раньше на международном экономическом форуме в Давосе или на литературных чтениях в Сростках исключительно по причине вечной занятости, и скрепили знакомство вежливым рукопожатием.

— Ну а теперь пойдемте, господа хорошие, в зал. А то артисты уж, наверно, заждались.

Махнув Романову рукой, дескать, следуй за мной, Рева развернулся и, не оборачиваясь, направился дальше.

В центральной ложе, куда их ввел хозяин театра – Игорь Самородов, было четыре ряда кресел. Губернатор выбрал место в середине первого. Слева от себя посадил Клауса Мангольдера, справа – ближе к проходу – Василия Романова. Переводчице велел сесть на второй ряд за спиной немца.

— Начинайте! – ни на кого не глядя, махнул рукой куда-то вбок. – Мы готовы.

Самородов согласно кивнул и вышел.

Минуты через три в зале погас свет. Шум стих. Раздалась мрачная, тревожная музыка.

Спектакль начался со сцены в столовой. Действующие лица – шесть мужчин различного возраста и две женщины – молодая и пожилая – сидели за большим заставленным едой с напитками столом. Перед ними в ближнем углу находился другой, маленький и круглый стол с десятью фарфоровыми фигурками негритят на стеклянной подставке. Из гостиной выходило одно настежь распахнутое окно, за которым проглядывало темно-зеленое море, и три двери: первая – на лестницу, вторая – рядом с камином в соседнюю комнату и третья, стеклянная, на балкон.

Одно из действующих лиц – мужчина средних лет с короткой прической встал с места. Небрежно отряхнул брюки от невидимых соринок и вальяжной походкой скучающего человека подошел к маленькому круглому столу.

Увидев его, Романов напрягся. Это был тот, ради кого он приехал, – артист, игравший писателя Тригорина в спектакле «Чайка».

— Правда, занятные фигурки? – сказал он, обращаясь к молодой женщине.

— Интересно, сколько их здесь, Тони? – откликнулась та. – Десять?

— Да, десять.

— Какие смешные… Да это же десять негритят из считалки! У меня в комнате висит ее текст в рамке над камином. Вот послушайте, я с детства помню… «Десять негритят отправились обедать, один вдруг поперхнулся, и их осталось девять. Девять негритят, поев, клевали носом. Один не смог проснуться…»

Пока молодая женщина – Вера Клейторн – пересказывала считалку, Романов попросил у сидящего за его спиной человека из охраны губернатора театральную программку. Развернул ее и сразу нашел то, что искал, – фамилию Максимова в списке задействованных в спектакле актеров.

— «…Двое негритят легли на солнцепеке, один сгорел – другой живой, несчастный, одинокий. Последний негритенок взглянул на мир устало, он на суку повесился, и никого не стало».