Онлайн книга «Об исполнении доложить»
|
Они топтали поверженного. — Откуда тебе известна фамилия фон Креслер? — Кто такой Дубов? — Где Сомов? Но он вскоре от невыносимой боли перестал понимать, что к чему. Фон Креслер и Дубов? Дубов и фон Креслер? Почему эти две фамилии всегда рядом? А потом – Сомов. Кто это?.. Он сам. Нет, он уже не Сомов, он – Караулов. Как он устал. Он уже не может… Но что они еще придумали? В ведре невероятно вонючая бурда. В нее засовывают его голову, а рыжий за столом считает: — Айн, цвай, драй… До шестидесяти. Уже и воздуха нет в легких. И тогда невольно хватаешь ртом эту вонь. Они отворачиваются, прикрывают носы платками. А его рвет. Не просто рвет – наизнанку выворачивает. Долго, жестоко, а они ждут, когда он вновь начнет дышать, слушать. — Фон Креслер? — Дубов? — Сомов? Умереть! Больше он ничего не хочет. Это и милость, и награда. — Фон Креслер и Дубов? Нет, это невыносимо… В отчаянии он вновь и вновь кидался на своих мучителей. А они устроили из его неистовой ненависти развлечение. Если он нападал, то его встречал жестокий удар, если он плевался, то его голова вновь оказывалась в ведре с вонючей жидкостью. После таких допросов его бросали в камеру с цементным полом. Там всегда стояла вода. Он ложился на спину, холод хоть как-то утолял боль. Сколько так прошло времени? Может быть, всего день, а может, месяц. Однажды он перестал ощущать спину. Есть живот (он невероятно болит при рвотах), есть голова (она постоянно гудит, как гигантская морская раковина). А спины нет. Не болит. Она гниет. Это он гниет. Заживо. И вдруг его оставили в покое. Он ждет, а за ним не приходят. «Что это? Смерть?» Однажды он услышал, как к нему в комнату вошла Оксана. Она мягкими нежными движениями смазывала его спину какой-то мазью и шептала на ухо что-то ласковое. «Оксана здесь?..» — Беги отсюда! Скорее! – закричал он. — Николай Лаврентьевич! Николай Лаврентьевич, очнитесь! Нет, это не Оксана, это какая-то совсем незнакомая девушка. Курносая. У нее круглое лицо, широкие брови. — Кто ты такая? — Я Ульяна Крутая, дочь лесничего Крутого. Только вы не подумайте чего плохого, я комсомолка, – шептала она. — Откуда ты? — Я работаю в комендатуре. Но вы не бойтесь меня, я комсомолка, понимаете? Комсомолка. Да, он все уже понимал. Она комсомолка… И что из этого? — Они знают, что вы никакой не Караулов, а Сомов. Они давно это знают, но что-то затевают. Вы молчите, молчите, Николай Лаврентьевич… Вчера они все в Ивановку уехали. Хотят вашего тестя привезти. Николай Лаврентьевич начал приходить в себя. — Григория Даниловича? Зачем он им? — Не знаю. Обер-лейтенант Бергман об этом говорил. Я случайно подслушала. — Бергман? Кто такой? — Обер-лейтенант Бергман здесь самый старший. — А капитан фон Креслер? — Такого нет… — Есть! Ганс Иоганн фон Креслер! Он живет в бывшем моем доме! — Не знаю… Николай Лаврентьевич, – шептала девушка, – у нас – боевая комсомольская группа: восемь человек. Есть автомат и два пистолета… Нам бы с партизанами связаться… «Дочь лесничего Крутого… Говорит, что комсомолка… А может, провокатор? Не удалось пытками, решили через нее…» — У нас руководителем один младший лейтенант. Он из окруженцев. Мы по ночам разбирали развалины старой типографии и насобирали шрифта. Только букв «а» и «о» у нас нет. Мы учимся набирать и печатать. Будем листовки выпускать. А пока от руки пишем. Тут, кроме нас, еще есть кто-то. Тоже листовки выпускает. «Патриот Донбасса» подписываются, и мы решили так же… |