Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 70 – Евгений Калачев

Матросы отдали швартовые. Антонина стояла на палубе, держась за перила ограждения, а Егорка сидел на кованом чемодане и смотрел сквозь металлическую крашеную сетку на медленно удаляющийся берег, на людей, махавших руками и платочками, отплывавшему в другой, суровый мир пароходу с огромными, шлёпающими, словно ластами, лопастями колес по обоим бокам судна. Они смотрели, пока пароход не вышел на стремнину и не прибавил ходу, и пока не известил, казалось, на весь мир протяжным гудком, что теперь он главный на фарватере.

В какой-то момент Антонина увидела, как с крутого берега на пристань сбежал сухопарый мужчина в начищенных сапогах, галифе, ладно сидящем кителе, опоясанном скрипящей портупеей. Мужчина, увидев, что отчаливший пароход уже далёк от берега, с легкой досадой натянул на коротко стриженную голову форменную кубанку с красным верхом и стал молча смотреть на полноводную мощь Оби-реки, уносящую своим стремительным течением ту, которую он знал с детства и с которой у него всё никак ничего не складывалось.

На следующий день после похорон матери Антонина положила на стол председателя колхоза учётные документы по молочной ферме и заявление с просьбой отпустить её из колхоза: «…в связи с личными обстоятельствами и необходимостью дальнейшей учёбы, уже в городе, а не в райцентре, на бухгалтера».

— Ох, не вовремя, ты, Тонька, не вовремя! У нас уборочная еще не закончена, план не выполнен. Шкуру с нас, со всех, сдерут! – заругался председатель. Но, вспомнив, что учётчица только вчера схоронила свою мать, смягчил тон: – Ты, Тоня, пойми… Мы с тобой уже сколько лет в одной упряжке. Тебе сколько тогда было? Шестнадцать?

— Пятнадцать, – всхлипывая, поправила председателя Антонина.

— Пятнадцать, – сказал председатель. – Это когда я заступил на должность? В сорок втором, сразу после госпиталя. – Председатель кивнул на пустой рукав гимнастерки.

— В сорок втором. Тогда еще все были живы. Алексей только без вести пропал. Братик наш. И отец был дома – его в сорок третьем призвали, и Шурка была еще в деревне, и мама, а теперь у меня никого здесь больше нет. Ни-ко-го! – И Антонина, уже не стесняясь, заревела в голос.

Председатель вспомнил своего друга Алексея, который пропал в сорок первом, во время контрнаступления под Москвой, вытряхнул из пачки папиросу, сунул её в рот, смял единственной рукой в гармошку и, прижав культей спичечный коробок к столу, чиркнул спичкой. Когда огонек разгорелся, прикурил папиросу. Махнул кистью руки, гася спичку, сделал глубокую затяжку, от которой немного поперхнулся. Выпустив дым, он прокашлялся, сказал:

— Возьми, сестрёнка, сегодня отгул, сходи на кладбище – тетю Машу попроведуй, а завтра будем решать.

Учетчица ушла, а председатель откинулся на спинку единственного в конторе стула и вспомнил, как он в сорок втором уговаривал Тоньку стать счетоводом в колхозе, а она совсем еще застенчивый, по сути, ребенок, только-только окончивший успешно семилетку, пряталась от смущения за большой печкой.

— Тоня, ну, не ко мне же пришли, выйди послушай – все-таки председатель, а не кто другой с тобой разговаривает, – говорила тогда Мария Игнатьевна…

Антонина стояла у свежего холмика земли, прислонившись к белому стволу березки, зеленые листья которой уже начинали играть золотыми сентябрьскими красками. Стояла и беззвучно ревела, сиротливо содрогаясь всем телом. Стало легче, глубоко вздохнула, внимательно, уже прощаясь, осмотрелась по сторонам, запоминая расположение маминой могилки, чтобы можно было её потом быстро разыскать. Деревенский погост хоть был еще небольшим, но на нем за полсотни лет, с момента основания деревни, было похоронено уже немало людей. И все они были близкие или дальние, но родственники. Мамина могилка была на краю пологого холма, на котором располагалось кладбище, и отсюда была видна и тихая река Чая с прозрачной водой цвета байхового черного чая, и Круглое озеро, которое вместе с рекой являлись естественными границами деревни, а дальше за рекой уходила под самый горизонт вечнозеленая тайга. Антонина не помнила, но брат Алексей, которого все почему-то звали Лёня, который был старше нее на семь лет, и сестрёнка Шурка, которая была старше нее на три года, рассказывали, как еще до колхоза, в той свободной, счастливой жизни, после уборочной они всей семьей на лошадях уезжали в тайгу, где собирали грибы и бруснику, а с конца сентября – и кедровый орех. Маленькая Тонька, увидев, как отец тяжелой березовой колотушкой с четырехметровым черенком, приставив конец к комлю ствола, лупил, как молотом, по стволу кедра, с вершины которого, словно с небес, сыпались смоляные молодые шишки, тоже пыталась помогать отцу и матери с сестренкой, которые собирали эти шишки под огромным деревом. Пыталась помогать и брату, который карабкался по толстому стволу, чтобы сорвать крепко сидящие, не поддающиеся колотушке шишки, неумело подсаживая его на дерево. И однажды у нее что-то получилось – она сама нашла в брусничнике свежую кедровую шишку и закричала: