Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 72 – Евгений Калачев

— Ты чего, мама? – спросил Егорка, увидев стекающую слезу по щеке Антонины.

— Ничего, сынок. Всё будет у тебя хорошо… У нас хорошо, – поправилась крепкая молодая женщина и подняла на ручки маленького сына. – Посмотри, какая река! Сильная! И мы будем с тобой такими же сильными. – Антонина не вытирала текущие по лицу слёзы, и, глядя на нее, маленький Егорка расплакался. И вместе со слезами от него уходило его младенчество с первой его тяжелой болезнью, с первой клинической смертью, с первыми важными расставаниями – с родным городом и родным отцом – и наступал новый этап в жизни, еще, может быть, не такой уж и осознанный, но уже с крепкой памятью, с пониманием «свой-чужой», и с пониманием того, что в этом мире нужно бороться за свою жизнь.

А пароход тем временем, размеренно шлёпая лопастями и редкими громогласными гудками, распугивая дикое таёжное зверьё, шёл все ниже и ниже по течению. А величественная река от бесчисленных притоков становилась всё шире и шире, всё многоводнее и многоводней и текла всё дальше на север, к самому Ледовитому океану, разделяя пополам неоглядную, абсолютно плоскую, с самыми большими Васюганскими болотами в мире, территорию размером с Францию. И звалась эта земля – Нарымский край.

На берег сходили по ненадежно прогибающимся и вибрирующим от каждого шага длинным доскам, по которым матросы скатывали на землю невесть откуда взявшиеся – на палубе их раньше было не видно – большие металлические бочки с соляркой. Принимали солярку бородатые мужики, одетые не по-летнему: в шапках, телогрейках и кирзачах. Взамен бородачи закатили на палубу пару деревянных бочонков то ли с соленой лосятиной, то ли с копченной рыбой. Потом не мешкая взгромоздили бочки с соляркой на ржавый прицеп трактора.

— Кода назад бушь? – спросил бородач матроса.

— А тебе чего? – спросил матрос.

— Чаво, чаво – бочки возвернуть, вот чаво, – сказал бородач.

— Так если сегодня не считать, то через три дня, – ответил матрос.

Бородач посчитал, загибая пальцы, чтоб не сбиться.

— А тебе куды? – спросил он Антонину.

— В леспромхоз. – Антонина взялась за ручку чемодана, держа второй рукой Егорку.

— А энто туды. – Бородач кивнул головой на расхристанную тракторами и лесовозами грунтовую дорогу, уходящую от реки в глубь необъятного материка.

Бородачи залезли в трактор, сочувственно, как показалось Антонине, посмотрели на неё: на женщину с маленьким ребенком и тяжелым чемоданом, неодобрительно покачали головами. Но через мгновение старенький трактор, собранный из бог весть каких частей, чудовищно взревел, выбросив черное облако полусгоревшей солярки, и, отчаянно, но надежно тарахтя, укатил по малозаметной дорожке, идущей вдоль реки.

Антонина оглянулась. Отчаливший пароход, который выходил уже на стремнину реки, на прощанье прогудел, спугнув прибрежных уток, которые полетели низко над водой дальше на север, и привычно равномерно зашлёпал лопастями, уходя всё ниже и ниже по течению.

«Неужели там дальше кто-то еще живет?» – пронеслось в голове у Антонины. Она еще некоторое время смотрела на уплывающий пароход, на реку, на уток, летящих все так же низко над самой водой, потом, развернувшись, окинула пустынный берег. На берегу, на сколько хватало глаз, кроме старой подгнившей с углов избы с маленьким оконцем, которая, видимо, выполняла роль речного вокзала, да пары сараев из выцветших от времени, ветра, дождей и солнца, не струганных досок, да такого же покосившегося туалета, ничего больше не было: ни кустов, ни деревьев, ни повозок с лошадьми, ни тракторов, ни какой другой техники и ни собак, и ни людей. Оглушительная первозданная тишина свалилась на землю, на воду, на весь тот затерянный среди болот, озер и бескрайней тайги мир. Казалось, что всё умерло вокруг, да и живым, наверное, никогда и не было, потому что не слышно было даже ни мошки, ни комаров, ни мух, ни птиц – последние утки – и те улетели. Ничего и никого. Пустота! Только женщина с маленьким ребенком и большим чемоданом, и ничего больше.