Книга Дитя Афины, страница 37 – Ханна Линн

— Но это же неправда! – Акрисий побледнел, в его глазах появилась неуверенность.

— Когда это правда играла роль в сплетнях? – парировала Эвридика.

Царь не нашелся с ответом, и она позволила себе в глубине души улыбнуться.

— Пройдет немного времени, и в городе вспыхнет недовольство. Мы все знаем о бунте на Крите. Хочешь ли ты такого на наших берегах?

Акрисий принялся дергать бороду – верный признак сомнений в себе. Легкий ветерок подул в окно, и волосы Эвридики рассыпались по плечам. Она отвернулась поправить прическу, сдерживая улыбку. Царица хорошо разыграла свои карты, но не хотела радоваться выигрышу, пока не раскрыты все козыри.

— Ну, и что бы ты предложила? – клюнул Акрисий. – Ты же не позволишь убить девочку?

— Разумеется, я не позволю тебе ее убить. Она наша дочь. Мы заключим ее в башню. – Эвридика указала на окно, к которому подвел ее Акрисий. – Она будет жить в башне, вдали от взглядов и льстивых речей мужчин.

— Чем это отличается от подземелья?

— Чем? – закрыв глаза, Эвридика втянула прохладный воздух и перенеслась туда, в будущее своей дочери. Сердце ее покрылось свежими и жгучими ранами, пока царица перебирала в памяти все, чего будет не хватать ее ребенку. На самом ли деле лучше позволить Данае прожить свои дни в заточении? В плену у тех, кто должен был ее защищать? Но это будет жизнью, неважно, насколько неполноценной. – Она сможет увидеть небо, – прошептала Эвридика, все еще не открывая глаз, чувствуя тепло солнечных лучей на щеках. – Ощутить запах морской соли и услышать щебет птиц вверху, звуки города внизу. Уловить запах мяса на рынке, цветущих деревьев… – Она вложила в эти слова все чувства, на которые была способна. – С другой стороны, и люди будут слышать ее. Будут знать, что она над ними наблюдает. Охранительница, а не заключенная. Они поймут, что ты, как отец, должен защищать такое хрупкое создание от всех негодяев мира. Так правильно, Акрисий. Ты сам понимаешь, что так будет правильно.

Больше всего Даная любила рассвет. Было в этих часах, до того, как мир внизу начинал пробуждаться, нечто, наполнявшее ее спокойствием. Иногда день наступал мирно и тихо; за первой птичьей трелью слышалась другая, потом еще одна, и вот уже воздух вокруг дрожит от пения. Иногда же новый день приходил с бурей, глухо ворчащими раскатами грома, с темными тучами, которые скрывали рассвет и заставляли певчих птиц замолкнуть. Но рано или поздно, яркое или приглушенное, солнце всегда пробивалось сквозь горизонт, рассыпаясь тысячей солнечных зайчиков. И эти первые лучи отражались от удерживающих Данаю стен и напоминали, где ее место в этом мире.

С рассветом приходила надежда. Надежда, что сегодня отец наконец обретет здравомыслие; сегодня он поверит ее слову и позволит покинуть тюрьму, в которую сам же и отправил. Надежда, что именно в этот день обнаружится внебрачный ребенок, к которому и относится пророчество пифии, или – худшая из всех – надежда на то, что, если отцовскому пророчеству суждено исполниться, то именно сегодня явится жених Данаи и подарит ей свободу.

В башне не было окон, потому она не могла даже взглянуть, что происходит в мире снаружи. Воздух и свет проникали через открытую крышу, позволяя лишь богам видеть ее и обрушивать на нее стихии по своему усмотрению. Летом воздух становился таким влажным и жарким, что одежда прилипала к телу, и Даная раздевалась и лежала обнаженной на солнце. Зимой у нее изо рта вырывался пар, а на стенах башни появлялись ледяные узоры изморози. И все же, несмотря на это, пленницу содержали с относительным удобством. Она все еще оставалась царевной. Никогда ни в чем не нуждалась. Проходящие мимо служанки или друзья детства, которые вместе с ней бегали по берегу и пачкали руки в дворцовых садах, по просьбе матери могли проскользнуть в нижнюю часть башни и вполголоса пересказывали сплетни о происходившем в мире через запертую дверь. Судьба заперла Данаю в этой комнате, но она сама выбирала, как встретить свою участь. Время текло одинаково независимо от того, плакала она или пела. И Даная избрала сдержанную надежду. Смеялась, рассматривая очертания облаков, радовалась песням, которые достигали ее слуха. Может быть, отец и хотел украсть годы ее жизни, но она вольна выбирать, в каком настроении она их встретит и проведет.