Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 24 – Аделия Вайзерманн

Я хотела сказать что-то острое. Как обычно. Как всегда. Что-нибудь про «контроль — это тоже участие» или «ты уже участвуешь, просто притворяешься, что нет».

Не смогла.

Потому что он был прав. Участие стоило ему допуска. Участие могло стоить ему всего. Его понизили. Его штрафовали. Его отстраняли. А следующее нарушение — и его заменят. Навсегда.

— Ты боишься, — сказала я.

— Да, — сказал он. — Впервые в жизни. И это делает меня осторожным.

— А меня — нет, — я отключилась.

Экран мигнул. И погас.

Мы не разговаривали три дня.

* * *

На двадцать первый день система сбоила с утра.

Лифт не ехал — я простояла в кабине пять минут, прежде чем двери со скрежетом разъехались. Они не открывались — пришлось дёргать ручку, хотя на ней висела табличка «Автоматический режим». Свет мигал — то включался, то выключался, оставляя меня в темноте на несколько секунд. Три секунды темноты. Три секунды, чтобы представить всё самое страшное. Или самое желанное.

— Опять, — сказала я камере, которая моргала красным в такт миганию ламп. — У вас там всё в порядке? Может, перезагрузить? Выключить и включить?

Камера не ответила.

Но в коридоре, куда я наконец вышла, было пусто.

Совсем. Ни координаторов в сером, которые обычно сновали туда-сюда с планшетами. Ни участников в бежевом, которые сидели на своих местах, опустив головы. Ни наблюдателей за стеклом, которые листали отчёты.

Даже 002 исчез. Его гладкое лицо, прозрачные глаза и костюм, пришитый к телу, — всё исчезло. Только камеры. Красные огоньки. И тишина.

— Есть кто живой? — крикнула я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

Тишина.

— Ваш маршрут изменён, — сказал механический голос из динамика над головой. Он звучал странно — с помехами, шипением, как старое радио, которое поймало чужую волну. — Следуйте в сектор куратора. Немедленно.

— А что случилось? — спросила я.

— Сбой системы. Блокировка секторов. Вы находитесь в зоне временной изоляции.

— Опять? — я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. — Это становится традицией. Может, сделаете мне постоянную карточку?

Голос не ответил.

Я пошла в кабинет куратора. Не потому, что хотела. А потому, что если не пойду — они придут за мной. А теперь я знала: «они» — это не только система. Не только алгоритмы. Не только механический голос.

«Они» — это 002. Который смотрит. Который ждёт. Который хочет, чтобы мы ошиблись.

* * *

Кабинет куратора встретил меня темнотой.

Свет не горел. Мониторы погасли. Только красный огонёк камеры привычно мигал в углу. Как тот самый глаз, который смотрел на нас в комнате без камер. Который всё видел. Который записывал.

Он сидел за столом. Без планшета. Без бумаг. С закрытыми глазами.

В темноте его лицо выглядело иначе. Острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки. Линия челюсти казалась вырезанной из камня. А ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледной коже.

Он выглядел уставшим. Не просто «не выспался» — сломленным. Как будто две недели идеального кураторства стоили ему больше, чем минуты нарушений.

— Ты сжала кулаки, — он открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными — бездонными, как та самая комната без окон. — Твои зрачки расширены. Дыхание — поверхностное. Ты паникуешь. Но ни за что не признаешься.