Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 31 – Аделия Вайзерманн

— Они живы? — спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

— Да, — он подошел к участнику 009. Помахал рукой перед лицом. Ноль реакции. Потом щелкнул пальцами у самого уха. Ничего. — Но не здесь. Их тела здесь. А сознание — в системе.

— Где они? — спросила я.

— В системе, — он повернулся ко мне. — А система умерла.

— Как — умерла? — спросила я.

— Сбой, — он провёл рукой по лицу. Устало. Почти отчаянно. — Глобальный. Данные не идут. Маршруты сломаны. Участники зависли. Координаторы отключились. Наблюдатели ослепли.

— А мы? — спросила я.

— Мы — вне системы, — он посмотрел на меня. — Временно. Пока она не перезагрузится.

— И что мы будем делать? — спросила я.

— Ждать, — сказал он. — И не трогать ничего.

— Почему? — спросила я.

— Потому что если система зафиксирует вмешательство, когда проснётся... — он замолчал. Не договорил.

— Что? — спросила я.

— Нас деактивируют, — он сказал это ровно, без эмоций. Как констатацию факта. Как приговор, который уже зачитали, но ещё не привели в исполнение. — Обоих.

Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене — такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.

— Это конец, да? — спросила я.

— Не знаю, — он сел рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. — Может, да. Может, нет.

— Ты всегда такой оптимист? — спросила я.

— Я всегда честен, — он посмотрел на потолок, где мигали красные лампы. — Система никогда не падала целиком. Даже на тестах. Даже в самых жёстких симуляциях. Это впервые.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после бега, — она падает. И я не знаю почему.

— Может, из-за нас? — спросила я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Долго. Не отводя глаз.

— Может, — сказал он. — А может, из-за 002.

— Что он сделал? — спросила я.

— Не знаю, — он провёл пальцем по полу, чертя невидимые линии. — Но он единственный, у кого есть доступ к ядру. Если кто-то и мог сломать систему на таком уровне... то только он.

— Зачем ему это? — спросила я.

— Чтобы поймать нас, — он усмехнулся. Горько. Почти больно. — Чтобы мы сделали ошибку. Пока никто не смотрит. Пока камеры не работают. Пока система не фиксирует.

— А кто смотрит сейчас? — спросила я.

— Никто, — он посмотрел на камеры. Чёрные, пустые, мёртвые. Их красные огоньки погасли. — Впервые за всё время — никто.

Я повернулась к нему. Колено коснулось его бедра. Он не отодвинулся.

— Это наш шанс, — сказала я.

— Какой? — спросил он.

— Уйти, — я посмотрела на дверь в конце зала. Ту самую, через которую мы входили каждый день. Которая вела к выходу. К свободе. К жизни без системы. — Пока система не проснулась.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Но подальше отсюда.

— Анна, — он взял меня за руку. Сжал. Не больно. Спокойно. Но я чувствовала, как дрожат его пальцы. — Если мы уйдём сейчас, нас найдут. Через час. Через день. Через неделю. Система не прощает побегов. Она найдет нас, где бы мы ни были. Сотрёт память. Деактивирует. Сделает с нами то же, что с участником 007.

— А если мы не уйдем? — спросила я.

— Тогда, — он посмотрел на участников, застывших как статуи, на координаторов, окаменевших у стен, — мы будем ждать. И, возможно, умрём здесь.