Книга Бедная родственница, страница 49 – Лина Хост

И только через секунду до меня дошло главное. Я была без перчатки.

Перчатки я сняла ещё у Маргарет в гостиной, потому что было жарко, пальцы вспотели, кружево неприятно липло к коже, и я, конечно же, сунула их в ридикюль и благополучно забыла. Эдвин тоже ехал без перчаток. Они остались в карете, где-то на сиденье. И теперь между его ладонью и моей не было ничего — ни кружева, ни шёлка, ни самой тонкой преграды.

В моей прежней жизни такое прикосновение не значило бы ровным счётом ничего. Здесь оно ощущалось слишком личным.

Не потому даже, что кто-то обязательно упал бы в обморок при виде мужской руки без перчатки. Просто в этом веке всё телесное было обставлено тканью, правилами и дистанцией так тщательно, что голая кожа к коже вдруг становилась почти интимной лаской.

У меня мгновенно пересохло в горле. Язык прилип к нёбу. Я попыталась сглотнуть и не смогла. Одновременно с этим жар пополз от ладони вверх по запястью, к локтю, к плечу и дальше, к шее и щекам. Я выбралась из кареты слишком быстро, почти выскочила, зацепилась ногой за подол, качнулась, едва не потеряла равновесие — и тут же отдёрнула руку.

Не рывком, не грубо, но с такой поспешностью, с какой отдёргивают пальцы от горячего металла. Эдвин отпустил сразу. Он не удержал меня ни на миг дольше необходимого, просто разжал пальцы, опустил руку и отступил на полшага, оставляя мне пространство.

Я повернулась к нему спиной, открыла ридикюль и нашла перчатки. Они лежали внутри скомканные, смятые, жалкие, и я натянула их так торопливо, словно действительно облачалась в доспех. Сначала левую, потом правую. Кружево плотно село на пальцы, и от этого сразу стало легче. Вот теперь между мной и этим мужчиной снова существовал положенный барьер.

Я глубоко вдохнула и обернулась.

Эдвин стоял у кареты и смотрел на дорогу — туда, куда убежал кучер. Лицо у него уже успело принять привычное спокойное выражение. Оно было ровным, собранным и совершенно невозмутимым. Только кончики ушей при ярком свете предательски краснели.

Уши всегда выдавали его. Он мог держать лицо, голос, осанку, взгляд, но уши жили собственной жизнью и краснели, когда считали нужным. Я мельком подумала, знает ли лорд Уинтерботтом, что его уши — предатели?

— Матушка, — сказала я, подойдя к дверце. — Давайте, я помогу вам выйти.

Вытащить матушку из накренившейся кареты оказалось отдельным испытанием. Она сидела на нижней стороне, прижатая к стенке собственным весом, юбками и врождённым достоинством рода Макгрегор. Подняться сама толком не могла, помощь принимать не желала, но выбора у неё не оставалось. Эдвин подал ей руку сверху, я подхватила её тело снизу, и мы вдвоём, медленно, осторожно, под пыхтение, кряхтение и несколько выразительных шотландских междометий извлекли матушку на свет божий.

Снаружи действительно стало легче. Ветерок был слабый и тёплый, но после кареты даже он казался благословением. Вокруг тянулись холмы, поросшие вереском и папоротником. Дорога лежала пустая. Кроме жужжания насекомых и лошадиного фырканья не слышалось ничего.

Стоять на месте смысла не имело, и мы пошли. Медленно, не торопясь, по обочине, обратно в сторону поместья Уинтерботтома. Эдвин шёл впереди, чуть сбоку, заложив руки за спину. Я держалась рядом с матушкой, подстраиваясь под её шаг.