Книга Бедная родственница, страница 52 – Лина Хост

— Вам не следует спешить, мисс Макгрегор. Ваш брак — ваше дело. И он совершенно не влияет на мою жизнь.

Матушка, прищурилась тем самым прищуром, от которого мне всегда хотелось спрятаться за ближайший предмет мебели, и спросила почти ласково:

— Тогда почему вы не женитесь, Эдвин?

Повисла тяжёлая пауза. Листья над нами будто замерли. Даже ветер, кажется, перестал шевелиться.

— Я не отвечаю на вопросы личного характера, — сказал Эдвин.

И замолчал. Вообще-то он имел на это полное право. Его жизнь была его делом. Его причины — его тайной. Он не обязан был ничего объяснять ни матушке, ни мне, ни Маргарет, ни леди Драммонд, ни всем шотландским кумушкам разом.

Матушка вздохнула и отвернулась к дороге. Больше никто ничего не сказал, пока к нам не приехал Малькольм на собственной карете — большой, рыжей, слегка потрёпанной, как и всё в хозяйстве Кэмпбеллов, но крепкой и с четырьмя колёсами, каждое из которых, хвала небесам, находилось на положенном месте. Малькольм правил сам, восседая на козлах с видом человека, которому любые козлы идут как трон.

— Уинтерботтом! — заорал Малькольм ещё издали. — Живы? Целы? Миссис Макгрегор, дорогая, как вы? Мисс Макгрегор! Вот так приключение!

Он спрыгнул на землю и под ним буквально содрогнулся склон, потом он кинулся к матушке, помог ей подняться и усадил в карету. Потом повернулся ко мне, подмигнул, подал руку, затем от души хлопнул Эдвина по плечу — тот слегка качнулся, но устоял.

— Ну, поехали. Довезу в лучшем виде. А завтра, — он обернулся ко мне и улыбнулся шире некуда, — завтра я заберу мисс Элизабет, как мы условились. К обеду. Маргарет уже готовит комнату. И Грант приедет, я ему отписал.

Эдвин сидел напротив меня и смотрел в окно. Лицо у него оставалось неподвижным, безупречно спокойным. Но я уже научилась замечать мелочи. Челюсть у него сжалась. Едва заметно. Так сжимают зубы люди, которым есть что сказать, но они не позволяют словам выйти наружу.

Малькольм, кажется, ничего не заметил и мы тронулись.

Матушке становилось хуже. Жара, дорога, тревога, разговор под дубом — всё навалилось разом. Она держалась только из упрямства, а упрямства у Макгрегоров хватало на целую провинцию.

Но к тому времени, когда мы подъехали к дому Уинтерботтома, ей стало совсем худо.

В обморок она не упала. До этого, к счастью, не дошло. Но когда Эдвин открыл дверцу и подал ей руку, она просто не смогла подняться. Попыталась и не смогла. Откинулась назад и закрыла глаза. Лицо у неё сделалось серым.

— Доктора, — коротко сказал Эдвин.

Доктор приехал через час. Или через два. Или через вечность — времени я больше не чувствовала.

Он осмотрел матушку, пощупал пульс, выслушал дыхание по старинке, приложив ухо к груди, и вынес приговор: перегрев, переутомление, слабость сердца. Прописал покой. Постельный режим. И кровопускание.

Кровопускание могло снизить давление, рассудила я. А оно у неё могло быть высоким из-за веса и жары.

Доктор закончил, перевязал руку, велел ставить холодные компрессы, давать бульон и беречь больную от волнений. Потом уехал.

Матушка уснула. Я тихо вышла из спальни, осторожно прикрыла дверь и увидела, что Эдвин стоит в коридоре, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, в той же позе, что под дубом. Ждёт меня.