Книга Бедная родственница, страница 54 – Лина Хост

Ещё три дня назад эта мысль казалась ему разумной и даже полезной. В доме соберутся люди его круга; Элизабет будет представлена им без лишней огласки. Если между нею и кем-то из гостей возникнет взаимная склонность, всё устроится само собой, спокойно и пристойно.

Теперь, вспоминая их одного за другим, Эдвин только поморщился. Не потому, что они были дурны. Дурных людей он в свой дом не звал бы. Но чем яснее он видел будущий обеденный стол, шум разговоров, мужской смех, бокалы, охотничьи рассказы, тем сильнее сам замысел начинал казаться ему грубым. Неправильным. Неуместным.

Много свободных мужчин — и одна юная девушка, ещё слишком свежая, слишком незащищённая, чтобы бросать её в этот круг.

Совершенно патовая ситуация. Так было нельзя; а как можно — он не знал.

И оттого злился ещё сильнее, потому что весь этот узел затянул он сам. Он сам пообещал устроить её личную жизнь, сам взял на себя эту обязанность — из благоразумия, из чувства долга, из желания положить конец опасной двусмысленности, которая возникла в доме вместе с её приездом. Тогда решение казалось холодным, зрелым и почти благородным. Теперь же оно вдруг обернулось против него самого, и в этом было что-то особенно досадное.

Карета мягко качнулась на повороте. Эдвин невольно поднял глаза. Элизабет как раз смотрела на него.

Она не отвела взгляда сразу, как сделали бы большинство женщин. Не опустила ресницы, не притворилась, будто смотрела в окно или на собственные руки. Она просто встретила его взгляд — спокойно, прямо, с тем самым открытым любопытством, которое уже не раз выбивало его из привычного равновесия. Но теперь к любопытству примешивалось ещё что-то иное, мягкое, почти тёплое. Симпатия. Простая человеческая симпатия, без кокетства, без игры, без тени намеренного обаяния.

На него вообще никто и никогда так не смотрел.

Женщины, которых он знал, либо старались понравиться, либо старались ничего не выдать. Одни пускали в ход весь арсенал светской кротости, полуулыбок, опущенных ресниц и вовремя сказанных комплиментов; другие, наоборот, прикрывались холодной сдержанностью, потому что знали себе цену и не желали показывать больше, чем положено. Элизабет не делала ни того, ни другого. Она смотрела так, будто ей было действительно интересно, что он думает, сердится ли ещё, о чём молчит.

Эдвин отвернулся так резко, что едва не задел плечом стенку кареты.

И тотчас разозлился на себя. С какой стати один простой взгляд должен был действовать на него сильнее, чем все отточенные улыбки, которые он видел за последние десять лет? Что в нём было особенного? Ничего. Решительно ничего. Только отсутствие притворства. И именно это, видимо, тревожило сильнее всего.

Остальную дорогу они проделали почти молча. Элизабет один раз спросила, что сказал доктор; он ответил, что доктор не видит непосредственной опасности и что к вечеру, вероятно, ей станет легче. После этого тишина вернулась и уже не нарушалась. Впрочем, тишина эта не была тягостной.

Когда карета свернула на подъездную аллею Кэмпбеллов, Малькольм уже ждал у крыльца. Он вышел к ним сам, с обычной своей шумной приветливостью, и, однако, Эдвин почти сразу заметил в нём некое сдержанное внимание — так хозяин держится, когда знает больше, чем говорит.