Онлайн книга «Моя императрица»
|
— Режь пуповину. — Как⁈ — Не знаю. Ты что — пуповину никогда не резал? — Нет! — Я тоже! — вскричала Катерина. — Просто режь! — Давай я, — предложила Агафья. — Я умею. Но я ножниц не отдал и сам разрезал пуповину. Она оказалась плотной, очень упругой. Я испытал какое-то странное чувство, когда она распалась на две части — одна упала на простыню, оставив под собой кровавый след, а вторая повисла на животе младенца. Катерина передала ребенка Агафье, и та сразу обмыла его теплой водой из корыта и завернула в чистую простыню. Прижалась ухом к его крошечной груди. — Ну? — спросила Катерина. — Дышит? — Не слышу, — отвечала Агафья. — Не похоже. Наверное, придушило его пуповиной совсем, вот и задохся… — Она снова прислушалась. И вдруг удивленно вытаращила глаза. — Ан-нет! Дышит, кажись… Дышит! И уложив младенца себе на одну руку животом вниз, она коротко, с оттяжкой шлепнула его по попе. Младенец издал влажный, ни на что не похожий хрип, а затем вдруг закричал — сначала негромко, осторожно, как бы проверяя каково это, а потом пронзительно, оглушающе, стараясь извлечь из своих легких все, на что они способны. Савелий на полу тут же завозился и поднял голову, уставился на своего сына в руках Агафьи. — Живой? — спросил он с глупым выражением лица. — Живой, живой… Сынок у тебя, Сава. На тебя похож, такой же мордатый. — А как Алена? Агафья помотала головой и глазами указала на Катерину, которая уже не обращала на них никакого внимания. Сжав нож посередине лезвия, она резала им что-то в Аленкином животе. Я глянул туда только однажды, но сразу почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от увиденного. Нет, я, конечно, и раньше видел человеческие внутренности. Бывало и сам выпускал их наружу, но то все было в таком состоянии, когда подобное кажется вполне естественным и даже ожидаемым, да и не лицезрел я их особо долго — нет у меня такого пристрастия. Но здесь же была совсем другая история. Я видел перед собой человека, которого знал с детства, и он лежал передо мной сейчас совершенно беспомощный, с распоротым животом, в котором шевелились какие-то органы, а Катерина окровавленными руками возилась в этих органах, и на лице ее тоже были видны кровавые брызги. — Алешка, не заслоняй мне свет, — сказала она, и я торопливо сдвинулся в сторону. — Агафья, возьмите у Настасьи Алексеевны шелковые нити, протрите их водкой и вденьте в иглу. Скоро будем зашивать. Агафья передала младенца поднявшемуся на ноги Савелию, а сама кинулась исполнять приказание Катерины. Та склонилась над раскрытым животом, закрыв мне обзор, и я даже вздохнул с облегчением, от того, что можно не смотреть больше на эту кровавую картину. Но вдруг я понял, что все равно вижу ее! Нет, не глазами — Катерина по-прежнему закрывала от меня рану на животе Аленки, но где-то у меня в мозгу ярко светилась картина того, что происходило сейчас в животе роженицы. Я словно бы стал маленьким-маленьким, и находился сейчас там, где-то внутри Алены, и видел у себя над головой гигантский нож Катерины, который она сжимала пальцами, и каждый из них был в несколько раз крупнее меня самого. Внутренние органы мне больше не казались таковыми, и ничего тошнотворного я в них не находил — все они теперь просто стали частью некой местности, частью ландшафта, в котором я находился. Я видел у себя над головой огромные кровеносные сосуды, видел лезвие ножа, с хрустом кромсающего плоть, теперь совершенно не похожую на плоть. |