Книга Русские поэты. Предсказанный уход, страница 173 – Олег Шаповалов

И хотя счет был оплачен, троицу под белы руки провожают на выход. Двое участников этого вечера (после сдачи экзамена по русской литературе просто хотели отдохнуть) растворились в ночи, имена их так и не были установлены, а у Рубцова отобрали студенческий билет, и он один, Николай Рубцов, стал козлом отпущения.

Хотя из докладных записок официантки, метрдотеля, дежурного администратора не следует, что имели место «дебош», «вызывающее поведение», в Литинститут полетела «закладная записка» от директора ЦДЛ Б. Филиппова (копия – в секретариат правления Союза писателей СССР).

В ней содержалось категорическое требование: «Дирекция ЦДЛ вынуждена вновь просить дирекцию Литинститута им. Горького принять меры в отношении студента Н.М. Рубцова и поставить нас в известность». Подпись, круглая печать.

Атмосферу ресторана ЦДЛ мне довелось прочувствовать уже на излете советской эпохи. Ох, как там гуляли, как гуляли! В предбаннике курили, дым стоял коромыслом. В зале, куда заглядывали нередко очень известные люди, стоял гудеж. В ЦДЛ пропускали по членским билетам Союза писателей СССР, но кому надо было, просачивались и без билета. Творческая молодежь вела себя шумно, особенно дойдя до «кондиции». На моих глазах однажды разыгрался то ли пьяный дебош, то ли сцена ревности. Молодой человек (поди, начинающий поэт) орал совсем не благим матом на дебелую даму (поди, тоже из начинающих). Над ними усмехались и показывали пальцем. А повыше на приступках лестницы стоял уже известный тогда поэт Игорь Шкляревский, наблюдая за происходящим с невозмутимым лицом сфинкса.

Кстати, они в середине 60-х бывали тут и вместе с Рубцовым, не дебоширили, спокойно отдыхали (ну, один маленький дебош все же был, даже с размахиванием стулом, но никого не побили).

Не было очень уж большого греха на Рубцове, однако бюрократическая машина завертелась. 18 июня 1964 года у него взяли объяснительную записку по поводу «инцидента» в ЦДЛ. И хотя он успешно сдал весеннюю сессию и приказом от 22 июня того же года был переведен на третий курс, 25 июня главный его гонитель А. Мигунов накладывает резолюцию на объяснительной Рубцова: «За систематическое появление в нетрезвом виде в ЦДЛ и недостойное поведение отчислить из числа студентов очного отделения». Это катастрофа, но еще не полная.

Чувствуя, к чему клонится дело, Рубцов по совету руководителя своего творческого семинара Н. Сидоренко 23 июня пишет заявление с просьбой перевести его на заочное отделение на один год, так как хочет поработать над книжкой. Уж на заочное-то его, третьекурсника, не могут не перевести.

Н. Сидоренко дает ему прекрасную аттестацию: «Если бы вы спросили меня: на кого больше всех надежд, отвечу: на Рубцова. Он – художник по организации его натуры, поэт по призванию».

Не сомневаясь, что приказ о переводе будет, Рубцов с легким сердцем уезжает на свою малую родину в село Никольское. Здесь он проведет все лето и часть сентября.

А что у него есть здесь, в Николе, в Никольском, где возрастал когда-то детдомовцем? Здесь у него семья. Деревенский домишко, строгая теща – домораспорядительница, жена Генриетта Меньшикова, с которой познакомился еще в детском доме, а позже перезнакомился так, что дошло до свадьбы. Здесь, наконец, кроха Леночка, родившаяся чуть больше года назад, в апреле 63-го, ребенок желанный и любимый. Рубцов привозит ей то заводного цыпленка, то детские ботиночки. (На современных переизданиях поэта непременно указывают: «Рубцова Е.Н., наследница». Это она и есть, Леночка.)