Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
Да и сам Есенин после вояжа по Европам и в США (в Штатах тогда был «сухой закон», но Дункан прихватила с собой приличный запас спиртного) признавался: «Ничего я там не видел, кроме кабаков и улиц… Я уже под конец и людей перестал запоминать… Ну и пил, конечно… А пил я потому, что тоска загрызла». Он вполне отдавал себе отчет в происходящем, но остановиться, похоже, уже не мог. Владимир Маяковский (из статьи «Как делать стихи», написанной уже после смерти Есенина, весной 1926 года): «Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья – есенинцы. Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным». А вот что писал закадычный друг Анатолий Мариенгоф («О Сергее Есенине. Воспоминания», библиотека «Огонек», 1926 год). Эпизод относится к тому же 1923 году, когда Есенин вернулся в Москву из вояжа в Европу и Штаты: «Вечером были в каком-то богемном кабаке на Никитской – не то «Бродячая собака», не то «Странствующий энтузиаст». Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал. …На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар. А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внёс тяжёлое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щёки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана. Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно». Все могло бы перемениться в жизни Есенина летом 1925 года, когда он познакомился с Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого. Софья по уши влюбилась в Сергея, а тот никак не мог разобраться в своих чувствах, но ему льстило, что вступил в отношения с внучкой великого писателя. Он сделал ей предложение, Софья была на седьмом небе от счастья. В июне 1925-го, еще до свадьбы и регистрации брака (18 сентября того же года), Есенин переезжает жить к Толстым (самый центр Москвы, Померанцевый переулок, дом 3). Уже почти своя жилплощадь, молодая жена. Тут бы и строить семейное счастье, прекратить дружбу с рюмочкой. Но… В той же квартире в Померанцевом проживала и матушка Сони. Этот брак казался ей неудачным, отношения дочери с мужем она называла «идолопоклонством». В одном из писем Ольга Константиновна жаловалась: «У нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Все это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался. Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек. Но жалко Соню». |