Книга Офицер строгого режима, страница 103 – Ольга Тимофеева

— Потому что хер пойми этих женщин. Что им надо?

— От тебя много что можно поиметь.

— Ну так пользовалась бы всем этим. Я же только рад помочь.

— Так радуйся.

— Угу, не могу, - делаю глоток, горько. - Заебался я. Цветы ей прислал. И? Ноль реакции за целый день. Я как лох звонил потом в цветочный этот, курьера искал, допрашивал его, отдал ли он цветы. Все отдал-передал. Молчит. Позвал пообедать, поговорить. Занята она. Я вот не занят.

— А что случилось-то? - разминает шею Грач.

Его бы к Васе на массаж. Но нет. Своего пусть массажиста учит.

— Да там все смешалось, начиная с того, что она мне шторы выбрала и купила. А бывшая моя их развешивала.

— Ну, Муром…

— Блять, да я даже не знал, что она приехала. Дочка тихо так пригласила на день рождения. Херяк. Шторы развешивают. Василиса это, конечно, видит, потому что живет напротив меня.

— Ты ж мент, мастер маскировок должен быть.

— Следил за одной, а вторую упустил из вида.

— Так что, она из-за штор?

— Нет, я же говорю, не понимаю чего-то. С Ирой я был весь в работе. Ничего не контролировал, не дергал. У меня работа, смены, выезды. У неё спорт, сборы, соревнования. Не надо душить. Не надо проверять. Доверие там, все такое. Она изменила мне с тренером. Внимания ей мало было от меня.

Гордей молча вздыхает.

— Ладно, думаю, встретил Василису. Хорошо, сколько могу внимания, цветы, контролирую: доехала, где она, как она, прилетела, улетела. Этой контроль не нравится.

— Женщины не любят контроль, Илья.

— Да ладно.

— Да. Они любят другое.

— Что?

— Чтобы мужчина был рядом, но не на шее. Чтобы видел, но не допрашивал. Чтобы мог остановить, если она сама себя гробит, но не запирал в клетку “потому что я лучше знаю”.

— Ты сейчас прям тренер трудных женщин, Гор.

— Я с мальчишками работаю. Принцип тот же. Контроль без доверия - это тюрьма. Доверие без участия - равнодушие. Между ними и надо жить.

Я молчу.

Потому что сказать нечего.

А когда нечего сказать, лучше пить.

Делаю глоток, чтобы сбить злость.

Телефон на столе начинает вибрировать.

Василиса.

Грачев смотрит на экран.

— Отвечай.

Тяну.

— Давай, а то так и будете бегать.

— Да, - поднимаюсь с кресла и отхожу от них. Разговор может выйти личным.

— Илья Романович, а что вообще происходит?

“Романович” появляется в двух случаях: при сыне или когда она злится.

А вот похрен, все равно хочу ее.

— Смотря о чем ты?

— Если наша с вами договоренность больше не в силе, так вы бы мне и сказали.

— Какая договоренность… Вась, ты можешь нормально сказать?

— Сегодня имела удовольствие познакомиться с вашей бывшей женой, Илья Романович.

— С Ирой?

— От которой узнала, что она хочет сменить программу реабилитации Любы и начать курс стимулирующего массажа. Потому что “мышца ленится”, если ее расслаблять.

— Я не знал.

— Вы не интересуетесь жизнью дочери?

— Вот не надо тут.

— Вы родители, конечно, и можете делать что хотите, но Любе нельзя ещё на лед. У неё защитный спазм, страх опоры и зажим. Если начать ее стимулировать через “давай, включайся”, она не включится, Илья. Она зажмется сильнее. На льду это будет не тонус, а новая травма. Новая травма отбросит восстановление ещё на несколько месяцев. Повторную травму восстанавливать гораздо сложнее.

— Какой лед, Вась?

— Люба мне сегодня сказала, что мама отменила занятия. Больше она приходить даже в центр не будет. А вечером они шли в Ледовый дворец. Я сама видела.