Книга Офицер строгого режима, страница 125 – Ольга Тимофеева

— Семечки тоже нужны. Но ты больше, - толкаю его к стене.

Сильно прижать не могу, потому что живот уже мешает. Но не отпущу отсюда точно.

Муромов наклоняется и целует. Губы его везде и всегда такие нужные. Руки, понимающие, чего я хочу, и усаживающие меня на край стола.

— Василиса Ярославовна, - скидывает пиджак, - вы отвлекли должностное лицо от исполнения служебных обязанностей.

— Обязанность у тебя теперь - доставлять удовольствие своей беременной жене, которая постоянно хочет секса.

— Это всегда пожалуйста, любимая, - снимает кобуру и кладет подальше от меня на стол.

— Тебя скоро будут называть подкаблучником.

— Нет, Вась, - подол платья по бедру скользит вверх. - Подкаблучник - это когда мужчина делает, что ему сказали, потому что боится.

— А ты?

— А я, - стягивает мои трусики вниз и присаживается на корточки, - делаю, потому что хочу, чтобы моей женщине было хорошо, - касается губами голени и целует, поднимаясь вверх. - Разница принципиальная.

Подмигивает мне.

— И поэтому сорвался с работы за семечками?

— Да.

— И шоколадом?

— Да.

— И мной?

— Особенно тобой.

Я молчу.

Потому что это, конечно, нечестно.

С таким мужчиной невозможно нормально ругаться.

Он может быть невыносимым, властным, упрямым, с тяжелым характером и привычкой командовать даже погодой.

Но потом приезжает с тыквенными семечками, шоколадом девяносто девять процентов и таким видом, будто ничего важнее у него в жизни сейчас нет.

Когда поднимается тянусь руками к пряжке его ремня и расстегиваю.

Наконец чувствую его в себе. Как это невыносимо - ждать его постоянно, а потом отпускать на работу.

Упираюсь руками в столешницу за собой и прикусываю губу, чтобы сильно не стонать каждый раз, когда двигается во мне.

— Быстрее, Муромов. Я хочу быстрее.

— Да, моя царевна.

— Ты грязно играешь, Илья.

Царевна у него появилась недавно, когда он вычитал, что детям уже в животе надо привыкать к голосу отца. Привез от матери какие-то ещё его детские книги и читает по вечерам. .

Любимая, конечно же, про Василису Премудрую.

— Быстрее, Илья, глубже.

— Вася, нельзя, там уже голова ребенка.

— Не говори ерунду, Муромов, она в другой стороне, - затыкаю сама ему рот поцелуем.

Под пальцами нащупываю какие-то бумаги, и так мне хорошо с Ильей, понял уже, как я люблю и что мне надо, что только ладонями сминаю бумагу.

А когда выгибает от оргазма, ещё и стакан с ручками рассыпается по столу.

— Я тебя люблю, Муромов, - перевожу сбитое дыхание, не открывая глаза.

И улыбаюсь.

Это классно.

Приоткрываю глаза.

Муромов вытирается салфетками с моего стола и смотрит с таким выражением, будто только что успешно провел сложную операцию и теперь оценивает потери.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо, как будто ты недоволен, что мы оставили ребенка.

Усмехается, глядя на меня, и застегивает брюки.

— Я настолько доволен, - приближается ко мне и кончиком носа щекочет мой, - что даже боюсь это озвучивать. Вдруг спугну.

— Правда?

— Правда.

— А лицо почему такое?

— Думаю.

— О чем?

— У меня как будто вторая молодость началась.

Помогает мне надеть трусики.

— В смысле?

— У меня такой бурной сексуальной жизни не было даже в двадцать.

— Муромов.

— Что? Когда Ирина была беременна, мы так не…

— Ты сейчас серьезно? - перебиваю его. - Сравнил меня с бывшей беременной женой?