Книга Сезон непрочитанных писем, страница 127 – Татьяна Ганская

— Речь идёт о пациентке… — Марта назвала фамилию Кристины. — Я знаю, что не имею формального права на информацию. Но, пожалуйста, выслушайте меня.

Голос её дрожал, но она не отводила взгляда.

— Мы встречались с ней один раз, несколько недель назад. И я… я подозреваю, что мы можем быть родными. Возможно, она моя сестра. Мне это не подтверждал никто официально, но есть письма, внешнее сходство… Слишком много совпадений… — Марта довольно подробно рассказала дежурному врачу практически всю свою долгую историю. Он слушал внимательно, не перебивая, как умеют слушать только врачи.

— Я просто не знала, как действовать. А теперь она в реанимации. Пожалуйста, я не хочу терять её. Не хочу опоздать.

Мужчина молчал. Пальцы его барабанили по поверхности стола, будто он внутренне боролся с чем-то: со своими сомнениями, с правилами, с формальностями, с рамками системы. Наконец он вздохнул.

— Мы обычно не проводим тесты на родство. Тем более без веских формальных оснований. Но… — он посмотрел на неё внимательнее. — Если вы можете быть единственным родственником… Её состояние тяжёлое… Думаю, мы сможем сделать исключение. Как разовое экстренное решение. Но только если тест подтвердит родство, вы получите доступ к информации.

У Марты перехватило дыхание.

— Да, пожалуйста. Сделайте его. Я готова.

— Хорошо. Мы возьмём мазок. Это займёт немного времени.

Он позвал медсестру, и та принесла набор: стерильный тампон и пластиковую пробирку. Всё происходило очень просто, почти буднично: наклон головы, лёгкое прикосновение ватного наконечника к внутренней стороне щеки. Но для Марты это был почти сакральный ритуал. Мазок с её ДНК не просто анализ, а ключ к двери, которую она боялась открыть, через которую так отчаянно хотела пробраться всеми силами.

* * *

Ожидание — это самая невыносимая часть любого дела. Особенно когда ты уже всё сказал, всё сделал, и теперь ничего не зависит от тебя. Марта сидела в коридоре, обхватив себя за плечи, будто только так можно было удержаться от развала на сотни мелких частей.

Всё внутри неё дрожало от напряжения, а снаружи — тишина. В этой больничной тишине каждый шаг казался громом, каждый звон капли из крана в санузле — ударом сердца. Её пальцы всё ещё сжимали бумагу — письмо, которое Кристина так и не прочла. Оно было как застывшая молитва, зажатая в ладони.

Эрик не отходил от неё ни на шаг. Он не говорил лишнего, просто был рядом — его тёплая рука лежала на её колене, а взгляд изредка скользил к ней, тревожный, внимательный, но не давящий. Он понимал: сейчас ей нельзя мешать чувствовать, проживать эту ситуацию, даже страдать. Он не мог войти в этот её внутренний мир, но мог быть рядом, у дверей.

Время текло странно: оно то замедлялось, то исчезало вовсе. Кто-то приносил кому-то кофе в бумажных стаканчиках, люди выходили из кабинетов и возвращались, медсёстры переговаривались приглушёнными голосами. Марта словно не слышала их, не видела. Всё происходящее было как за толстым стеклом, приглушённое, отдалённое.

Она думала о матери. О бабушке. О письмах. О своих вопросах, которые остались без ответов. О слегка удивлённом взгляде Кристины — том самом, когда они стояли на пороге впервые. О странном ощущении, что её душа откликнулась в ней, будто резонанс, будто звон в глубине сердца. Она знала, ещё до анализа, знала всем нутром. Но теперь она нуждалась в подтверждении. Не для себя. Для неё. Для Кристины. Для всего мира.