Книга Сезон непрочитанных писем, страница 16 – Татьяна Ганская

Одно движение. Просто шаг. Один шаг — и всё.

Она посмотрела вниз. Поток машин, крыши, асфальт. Как же высоко. И как легко.

Словно кто-то шепнул в самое ухо: «Зачем терпеть дальше? Ведь боль не прекратится. Он ушёл. Он выбрал. Ты одна. Всё кончено. Это — выход».

Марта сглотнула. Медленно, с трудом. Ладони вспотели ещё сильнее. Она не осознавала, как низко наклонилась. Кончики пальцев сжимали подоконник. Сквозняк трепал её волосы. Тело нависло над окном — будто само, помимо воли хозяйки, искало спокойствия столь радикальным способом.

Но вдруг — резко, испуганно, почти с криком — она отпрянула назад, отшатнулась так, что спиной врезалась в стену. Тишина хлопнула по ушам, точно глухая пощёчина.

Нет! Нет-нет-нет! Что ты творишь?!

Она замерла, осознавая, что только что стояла на краю не метафорически, а по-настоящему. Колени подкосились. Она медленно опустилась на пол, прижавшись спиной к стене, будто искала хоть какую-то защиту — точку опоры. Воздуха не хватало, в груди стучало что-то дикое и испуганное. Никаких слёз — только жар, звон в ушах и дрожь, как у ребёнка после кошмара.

Лишь спустя какое-то время, — сколько прошло? минуты? полчаса? — первые слёзы появились в уголках глаз. Они не лились, не били ключом, а просто катились по щекам, тихие и горячие, как дождь в августовский день. Марта не вытирала их. Просто сидела.

Шум города остался где-то за окном, приглушённый. Она слышала только своё дыхание — прерывистое, как после долгого бега. Дышать было трудно. Но всё же возможно. В какой-то момент она обняла колени и склонилась лбом к ним. Затем легла на пол в позе эмбриона. И из её груди вырвался глухой, сдавленный хрип. А может, это был стон? Или плач? Потом ещё один. И ещё.

Она заплакала по-настоящему. По себе. По тому, что с ней сделали. И за то, что она позволила это сделать. Плакала — негромко, неистерично. Как плачут взрослые люди, которым больше некого винить, кроме самих себя. Словно только слёзы могли подтвердить: она ещё жива.

* * *

День клонился к концу. Солнце, будто уставший рабочий, лениво уходило за холмы, оставляя после себя раскалённые коробки домов и пыльные улицы, ещё долго излучающие накопленное за день тепло. Город не остывает — лишь притихает, становясь вязким, томным, словно засыпающий вулкан.

За окном шумные стаи ласточек мечутся под темнеющим небом, прорезая воздух замысловатыми пируэтами. Они летают быстро, решительно, точно кто-то дал им приказ — не останавливаться. Машины включают фары. Каменные берега улиц заполняются потоками жёлтых и красных огней, словно струями раскалённого жидкого металла, текущими сквозь это урбанистическое русло.

А в квартире тишина. Только приглушённый гул с улицы и бурчание холодильника. Марта сидела на полу, прислонившись к стене, колени поджаты, руки обвивают ноги. Сначала ей казалось, что так — удобно. Потом — что не может встать. Потом — что уже не хочет.

Сколько прошло времени — неизвестно. Час? Два? Может, пять? Или год? Солнце уже ушло, а за ним исчез и цвет. Комната погрузилась в компромиссную полутень, где все изображения размыты, вещи потеряли очертания, а стены будто приблизились, чтобы быть ближе — не помочь ей, а просто посмотреть на неё.

Мысли роями пчёл проносились в её голове. Она ловила одну — и теряла две другие. Всё путалось, цеплялось друг за друга, кричало внутри неё. Почему он? Почему я? Почему я молчала? Почему ждала? Почему хотела спасать? Кого спасать? Себя? Его? Брак? Эти вопросы были как стая ласточек за окном — манёвренные, стремительные, непредсказуемые. Сначала шумные. Потом тише. Потом реже.