Книга Сезон непрочитанных писем, страница 14 – Татьяна Ганская

До Марты не сразу дошёл смысл того, что именно он говорит. Он понял, что сострить ему не удастся, и замолк. Повисла неловкая пауза.

— Я надеюсь, у тебя хватит такта, чтобы не устраивать сцен в аэропорту? Это выглядело бы глупо, — добавил он уже другим тоном, бросив взгляд по сторонам, будто из-за угла могли показаться ещё какие-то его оставленные дома жёны.

Марта молчала. Слов не было. Не оттого, что их не существовало. А оттого, что язык больше не слушался. Всё, что она могла, это дышать. Едва слышно. Прерывисто.

— Ладно. Пора это всё заканчивать. На развод я подам сам. После возвращения, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучало уже раздражение, как у человека, чьи планы оказались под угрозой из-за незапланированной деловой встречи.

Он повернулся к девушке и наклонился к чемодану. Что-то сказал ей, взял её чемодан в одну руку, свой в другую. Они двинулись вперёд по очереди. Он не оглянулся.

Марта осталась стоять одна. Рядом — её тень. В руке — бесполезный ежедневник. Перед глазами — пустое место, где только что были они.

Она не знала, сколько прошло времени. Толпа вокруг двигалась, как река, которая огибает лежащий в русле камень. Никто не толкал её. Никто не заговорил с ней.

Марта медленно опустила руку с ежедневником, потом прижала его к груди и сделала шаг в сторону. Не к выходу. Просто — в сторону. К краю зала, где стояли сидения для ожидания. Она опустилась на одно из них, не чувствуя ни веса тела, ни холода искусственной обивки сиденья.

Где-то объявили посадку. Где-то заплакал ребёнок. Где-то с глухим звуком упала сумка.

Марта смотрела в пол. И молчала.

* * *

Марта не помнила, как добралась домой. Как ехала — на своей машине или на такси, где припарковалась, какие улицы пересекала. Всё было как под водой, в густом, вязком тумане. Только шаги — точно чужие. Свои, но словно незнакомые, руки, поворачивающие ключ в замке. И звонкий, равнодушный щелчок замка, когда дверь закрылась за ней.

Квартира встретила её тишиной. Не ночной, не убаюкивающей, а глухой, пустой. Мёртвой.

Марта прошла в комнату, отпустила на пол раскрывшийся ежедневник, как сбрасывают что-то ненужное, отжившее. Босиком прошла в комнату — взгляд не цеплялся ни за что. Только мелькнули белые стены, как простыни в морге, и тени от полуденного солнца, пробившегося сквозь жалюзи.

Она не села. Не легла. Не прислонилась к стене. Она ходила. Молча, почти по кругу — как дикий зверь в клетке. Взад-вперёд по комнате. Потом — по коридору. Потом — снова в комнату. Движение не унимало её, а только распаляло. Мысли гудели, стучали, как пчёлы в банке. Гнев начал подниматься изнутри — медленно, клокоча, заполняя всё.

Но гневалась она не на него. Не на мужа. И даже не на девицу в шортах цвета лайма. На себя.

— Ну и дура же ты, — вслух бросила она в пустоту, будто плюнула. Голос прозвучал хрипло, чуждо, точно она не говорила вслух с момента той сцены на скамейке в университетском сквере.

— Почему ты решила, что, если делать вид, будто ничего не происходит, всё наладится? Кто тебе это внушил? В какой сказке ты живёшь?

Она резко повернулась, ударила ладонью по косяку двери. Больно. Ладонь тут же покраснела, но боль её хоть как-то отрезвила.

— Проблема не исчезает, если её не замечать! — почти выкрикнула она, будто обращаясь к кому-то ещё, находящемуся в этой комнате.