Книга Сезон непрочитанных писем, страница 51 – Татьяна Ганская

Марта остановилась в маленьком сквере, едва удерживая равновесие, словно подкашивались ноги. Скамейки пустовали, гравий под ногами был влажным от недавнего дождя, а в воздухе повисла та самая осенняя тишина, в которой каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле. Ни детей, ни пенсионеров, ни уличных музыкантов. Только ветер, скрипнувший где-то створкой двери кафе, и кем-то выпущенный из рук пустой белый полиэтиленовый пакет, медленно ползущий по дорожке. Над головой снова сгустились облака — плотные, как гнев или обида. И небо, казалось, вот-вот сорвётся.

Зонт она оставила дома. Куртка — слишком тонкая. Никакой защиты ни от погоды, ни от мыслей. Она стояла и чувствовала, как дрожь проникает под кожу, как вместе с ветром приходит понимание: она не знает, как справиться с тем, что узнала. Не знает, что теперь с этим делать.

Письма… Те письма, которые она даже не искала, нашли её сами. И больно ударили. Прямо в сердце, в память, в ту зыбкую часть души, где нежно хранились образы любимых людей.

Что ей теперь делать? Сжечь их? Притвориться, что ничего не было, что это просто чужая история из давно забытой мелодрамы? Разве для этого она сюда приехала?

Нет. Она приехала, чтобы собрать себя по кусочкам. Чтобы из старых писем, обоев, газетных вырезок и фото, сложить новую себя. А не для того, чтобы убегать снова. Но как?

Она вскинула лицо к небу, к этим тяжёлым облакам, будто ожидала ответа. Или дождя. И в эту самую минуту сорвалась первая капля. За ней — вторая. И третья. И небо, словно не выдержав обидных подозрений и сомнений Марты, разразилось плачем.

Несмотря на холод и сырость, она не уходила. Стояла под дождём. Смотрела в серое небо — будто ждала, когда в нём снова появится свет.

Облака плыли так низко, словно собирались зацепиться за шпиль собора повиснуть на нём тяжёлым серым мокрым покрывалом. Марта вышла из сквера, не глядя по сторонам, и свернула влево, туда, где начинался мост. Шаги её гулко отдавались в воздухе — и тут же тонули в шуме проносящихся мимо машин, которые мчались с ужасающей скоростью, словно кто-то бешеный сорвался с цепи. Этот гул резонировал с её собственными мыслями — спутанными, тревожными, неуправляемыми. Как будто каждая машина уносила с собой часть её уверенности, покоя, ясности.

Она не знала, куда идёт. Зачем идёт. Просто ноги двигались сами, по инерции, не слушаясь разума. Над рекой ветер стал совсем невыносимым. Он дрался за каждый клочок пространства: вырывал из рук ручку сумки, швырял в лицо пряди волос, задирал полы куртки с яростью школьного хулигана. Там, в переулках Старого города, он только слегка озорничал, игрался, шептал в ухо. Здесь же, на мосту, он словно потерял всякое чувство меры и начал настоящую схватку.

Марте стало трудно дышать. Холод пробирался под одежду, жалил кожу, обжигал щёки, и было уже неясно — это дождь или первый мокрый снег бьёт её по лицу. Во рту стало сухо, горло першило. Она шагала вперёд, упрямо, почти со злостью. В никуда. На другой стороне моста, в глубине сумерек, не было видно ничего, кроме тёмной дымки, будто весь противоположный берег со всеми его домами и жителями растворился в ледяной взвеси. Что это? Уже вечер? Осенние дни коротки, но не настолько же! Или чёрные тучи бури? Казалось, мост уходит не на другой берег широкой реки, а в никуда, в темноту, в снег и дождь. Non plus ultra^[1]…