Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 109 – Ира Орлова

Утром я постучала к нему в комнату.

— Можно?

Он буркнул что-то неопределённое.

— Ты вчера сказал правду, — начала я, стоя у двери. — Я не твоя мама. Ей была и остаётся Настя. И я не собираюсь забирать это у тебя.

Он поднял голову, насторожился.

— Но я — человек, который тебя любит, — продолжила я. — По-своему, как умеет. И иногда мне придётся быть неудобной: заставлять делать уроки, ругаться за сигареты и спрашивать, куда ты пропадаешь до полуночи. Потому что я взрослый, который за тебя отвечает.

Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Я просто… не знаю, как тебя называть.

— Никак, — усмехнулась я. — Зови по имени. Это нормально.

И мы сели рядом, чертыхаясь вдвоём над алгеброй.

Иногда мне казалось, что я идую по проволоке. С одной стороны — риск навязаться, затмить Настю, стать для него источником ненависти за то, что я жива и рядом, а она — нет. С другой — риск быть холодной тёткой на дистанции, от которой не тепло, только холодно.

Середина находилась годами. В случайных объятиях, когда он уже взрослым парнем уткнулся мне в плечо, получив отказ из универа. В тихом «Алис, ты поосторожнее с ногой», брошенном вскользь, но с таким знакомым тимуровским тоном заботы.

Прощение Тимура тоже не было одноразовой акцией. Не было дня, когда я сказала бы: «Всё, кнопка нажата, я больше не помню».

Были триггеры.

Иногда достаточно было услышать чужое имя «Настя» по телевизору, как внутри поднималась старая боль. Я злилась, обижалась, молчала. Потом мы садились и говорили. Не всегда идеально, иногда со слезами, иногда с хлопаньем дверью. Но говорили.

Мы оба отучались жить в режиме молчать до взрыва. Научились ходить к психологу, спорить по правилам, просить прощения не через «ну ты же понимаешь», а через честное «я был неправ».

Когда я забеременела снова, я сначала испугалась до дрожи.

Беременность приносила с собой не только надежду, но и воспоминания: больницы, крики, пустую палату. Тимур, видя этот ужас в моих глазах, сидел рядом, держал за руку и шептал только одно:

— Я с тобой. В любом исходе.

В день родов он был в родзале. Я помню, как схватила его за ворот футболки и рявкнула:

— Если ты упадёшь в обморок, я с тебя шкуру спущу.

Он усмехнулся, хотя был белее стены.

А потом наша дочь, маленький, визжащий, мокрый комочек, оказалась у него в руках. Огромные мужские ладони, осторожно прижимающие её к себе. И слёзы. Настоящие, мужские. Я видела, как у него дрогнул подбородок, как он прижал её к груди и прошептал:

— Привет, маленькая. Я твой папа.

Тогда я впервые за много лет поняла, что он сам себе никогда не простит прошлое. Но при этом будет до последнего стараться сделать будущее другим.

Дочку мы назвали Марией. И каждый год мы возвращались на море. В тот самый дом.

Сначала втроём. Потом вчетвером. Наташе я помогла открыть пекарню на набережной. Мы вместе с ней придумали интерьер, вывеску, меню. Я рисовала ей логотипы и расписные стены, она пекла лучший в мире хлеб.

Её Ваня сдружился с Богданом так, будто они всегда были братьями. Они спорили, кто быстрее доплывёт до буя, делили одну приставку на двоих и синяк под глазом — тоже.

Наш дом внутри я тоже разрисовала почти весь.

На каждой стене были наши счастливые моменты. Богдан с ветром в волосах, держащий за руку маленькую Машу, уплетающую мороженое. Мы с Тимуром в катере на море.