Книга Книга Паучихи, страница 55 – Рика Иволка

Девчонка перевела хмурый взгляд на него. Алактир улыбнулся.

— Не думай. Просто ешь.

Госпожа подчинилась.

Когда с едой было покончено, он потушил костер и вынес подальше рыбью требуху – ниже по склону от их стоянки Алак еще утром заметил чаячье гнездо на зарастающем болоте. Не то чтобы он любил «всех тварей земных», как велит Закон Солнца, но с чайками – вот диво! – чувствовал с некоторых пор какое-никакое родство.

Разве что, в отличие от них, ему еще не приходилось питаться падалью. «Да только не зарекайся, – всегда говорил он себе. – Несколько лет назад ты знать не думал, что будешь бродить по миру, как неприкаянный отщепенец, отвергнутый отцом и родиной. Несколько лет назад ты не подозревал, что угодишь в рабство к этой вот…»

Когда Алак вернулся, девчонка уже спала. Он тоже зевнул, внезапно осознав усталость. Они шли целую ночь, уже засветло отыскали эту пещеру в глубокой тени густых крон и корней, потом был недолгий отдых и рыбалка. Пора бы на боковую, как бы ярко ни сиял «пентакль Пастыря на небесном холсте». Алактир постелил себе плащ рядом с пещерой, не решаясь тревожить покой альвийки. Годы скитаний приучили его к холодной земле, к тесноте и подчас жизненной необходимости прижаться к кому-то спиной или грудью, чтобы сохранить тепло. Он давно уже не брезговал вынужденной близостью с не самыми чистыми и благоухающими телами. Но дева Алеанундер (да проклянет Пастырь сей витиеватый пережиток старого наречия альвов, да восславит древний, как столпы мира, пакт, обязавший их народы говорить на одном языке еще многие столетия назад!) явно привыкла к удобствам и уединению, как и все высокие аристократы. В этом альвийские дворяне мало чем отличались от асгеантской знати.

Он проснулся от дребезжания собственных зубов. Холодно. Под плотный купол листвы пробрался ветер. Он притянул с севера густые тучи, по цвету похожие на свежий синяк, а это значит – быть дождю. Алактир приподнялся, глядя в черный провал пещерки.

«Что ж, – подумал он, – даст Пастырь, госпожа простит».

Алактир перебрался под бок к Малврае, осторожно прислонился к ее укрытой пернатым плащом спине, успел лишь подумать: «Греет, как костер!» – и тут же провалился в сон. Чтобы проснуться позже, в темноте, от невозможности вдохнуть.

— Кх-х-х! – хрипел он, объятый ожившей тьмой.

Чья-то рука или лапа сдавила горло, другая держала руки, третья – ноги, четвертая – давила на живот, прижимая к земле. Алак забрыкался, как и положено каждому, кто хочет выжить.

Если это альвы, то им с госпожой конец. Как бы он ни пытался замести следы, как бы ни был в этом хорош, по своему же скромному разумению… Мазнули в полутьме розовым испуганные глаза, и руки отпустили его, позволяя вдохнуть воздуха. Что Алактир и сделал – жадно, хрипя и посвистывая.

Когда глаза привыкли к темноте, он осмотрелся и не увидел никого, кроме растрепанной со сна альвийки. Ее изуверский плащ, показавшийся в полусне таким теплым и почти уютным, почему-то лежал на нем.

Алак Чайка не был человеком великого ума, как любил говорить отец Кади, но и он смог сложить простые цифры, потому с обидой воззрился на альвийку.

— За что? – Или лучше – откуда у тебя столько рук?

— Это не я! – испуганно шепнула Малврае, беззащитно вскидывая ладони к груди.