Книга Черная метка для графини, страница 11 – Ольга Баринова

Он замолчал, собираясь с силами.

— Я родился за морем, в красивом палаццо, в Селеции — городе дожей, купцов и нищих. Помню, ребенком я вместе с матерью кормил голубей на площади Святого Антуана… Когда мне было пять, отец графа — мой дед — узнал о нашем существовании. Он пришел в ярость и пригрозил лишить сына наследства. После этого все переменилось. Мы уехали из дворца с резными башенками... Отец еще раз приезжал, оставил на столе увесистый мешочек золота и надолго исчез из нашей жизни…

Мы много разъезжали по городам. Мама выступала на лучших сценах Лора и Селеции.

Джейкоб провел рукой по лицу.

— А через несколько лет она увидела моего отца в ресторане, где поклонники дивы Катарины закатили пир в ее честь. — с женой. У нее помутился рассудок. В припадке ревности она напала на графиню с ножом.

— Всеблагие Заступники, — прошептала Алисия.

— Ее отправили в тюрьму, а меня — в приют Благой Вести.

Он замолчал. Воспоминания нахлынули внезапно, как шторм в открытом море — без предупреждения, без жалости, сбивая дыхание и переворачивая все внутри.

Приют Благой Вести, Торрен, шестнадцать лет назад

Каждое утро начиналось со звона колокола.

Джейкоб ненавидел этот звук.

Монах в грязной сутане входил после звона и начинал будить детей грубым окриком. Тех, кто не вставал сразу, поднимали пинками.

В капелле падре Фабрицио — настоятель приюта, сухой, костлявый старик с жесткими глазами — бросал неодобрительный взгляд на нескладных, худых воспитанников.

Грязная сутана была Джейкобу коротка, едва доходя до колен. Несмотря на свои тринадцать лет, он был выше и сильнее более взрослых воспитанников, но выглядел самым бледным и истощенным.

— Джейкоб! — голос падре резал тишину капеллы. — Дитя, ты опять отвлекаешься от молитвы! Тебе следует благодарить Всеблагих за свое спасение и молиться о ниспослании мира грешной душе твоей матери!

Сверстники бросали на него косые взгляды. Они знали, что мать Джейкоба — дурная женщина. Она сидела в тюрьме за убийство. Никто не заступится за него. Взрослые его не любили, дети боялись. Падре Фабрицио не упускал случая, чтобы наказать и уколоть волчонка — розги свистели над его спиной с жестокой регулярностью,

— Дурная трава! — приговаривал настоятель, замахиваясь плетью. — Шлюхино отродье…

Однажды в воскресенье падре отправил Джейкоба на кухню чистить рыбу, которую мальчик ненавидел.

Джейкоб сидел на табурете, запустив руки в ледяную воду. На кухне царила суета. Настоятель принимал важных гостей. В печи шипел, покрываясь румяной корочкой, жирный каплун, вымоченный в белом вине. На столе возвышалась молодая индейка, нашпигованная трюфелями и чесноком.

Аромат был такой, что у Джейкоба свело желудок. Он знал: это для падре Фабрицио. Сейчас прислужник унесет индейку в его покои, и священник будет наслаждаться ее вкусом, пока голодные дети глотают слюни.

Злоба поднялась в душе Джейкоба темной, горячей волной.

Повар, вынув индейку из печи, ушел в кладовую.

Мальчик бросился к столу, вынул из горячей индейки печеные яблоки, и сунул себе в рот. Жирный сок обжег губы, небо, горло — но это было так вкусно, что он не мог остановиться. А потом дрожащими руками начал набивать пустое нутро индейки чешуей и рыбьими потрохами.

Он красиво уложил индейку обратно, и вернувшийся повар ничего не заметил. Прислужник падре с торжественным видом поднял блюдо и унес на второй этаж.