Книга Черная метка для графини, страница 14 – Ольга Баринова

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через комнату, не отрываясь от ее губ.

Дверь в спальню распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В комнате было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь окна, серебрил полосками паркет, разбросанные бумаги на столе, край кровати, застеленной тонким шелковым бельем. Пахло деревом, морской солью и им — тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на кровать, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие огнем страсти.

— Я ненавижу, когда ты уходишь, — прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание — твердое, горячее, неутолимое. — Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

— Я здесь, — выдохнула она, выгибаясь навстречу ему. — Я здесь, Джейкоб. Я...

Он не дал ей договорить.

Его губы нашли ее шею, и она застонала, чувствуя, как его язык скользит по пульсирующей жилке, как зубы покусывают нежную кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Его руки спустились к вороту ее платья, и пуговицы послушно выскользнули из прорезей.

— Я хочу видеть тебя, — прорычал он, нетерпеливо стягивая с нее платье, сорочку, слой за слоем. — Хочу чувствовать тебя. Всю.

Он раздевал ее с мучительной нежностью, и в этой нежности была такая глубокая, первобытная страсть, что у Алисии перехватывало дыхание. Его пальцы скользили по ее коже, оставляя за собой дорожки огня, и она выгибалась навстречу каждому прикосновению, теряя счет времени, теряя себя.

Когда его губы коснулись ее груди, она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе, и услышала свой собственный стон — низкий, протяжный, полный такого желания, что его хватило бы, чтобы зажечь море.

— Боги, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на нее. — Какая же ты красивая...

Когда она осталась совсем нагой, он накрыл ее собой, прижимаясь всем телом, и она чувствовала, как его рубашка трется о ее обнаженную кожу, как его бедра вжимаются в ее, как его желание пульсирует в такт ее собственному.

— Скажи, что ты моя, — потребовал он, глядя ей в глаза. — Скажи, что я не просто...

— Я твоя, — перебила она, обхватывая его лицо ладонями, вглядываясь в серебристые глаза, которые смотрели на нее с такой жадной, отчаянной надеждой. — Только твоя. Всегда твоя.

Что-то сломалось в нем. Или, может быть, наоборот — собралось воедино. Она видела, как его глаза стали темными, почти черными, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, и Алисия замерла, глядя на его тело — широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая легкой порослью светлых волос, убегающих вниз, к поясу штанов. И шрамы. Множество шрамов — старых и новых, белых и розовых, напоминающих о каждом бое, каждой опасности, через которую он прошел ради нее.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела, как я люблю тебя.