Книга Любимая женщина офицера, страница 29 – Ира Орлова

Ты что, серьёзно думал, что можно вот так просто приехать, «разрулить вопросы» и упорхнуть обратно под юбку своей шлюндре? Думал, я поплачу в платочек и помашу тебе вслед, пока ты будешь строить «светлое будущее» на обломках моей жизни?

Нет, милый. Теперь ты будешь вариться в этом дерьме вместе со мной. Я столько времени дохла в этой неизвестности, гадая, жив ты или гниёшь в безымянной яме, пока ты там нежился в чужих руках. Теперь пришла твоя очередь. Почувствуй на вкус эту пустоту, пожуй её, подавись ею.

Пойми, каково это, когда весь твой мир превращается в один бесконечный, сухой, издевательский обрыв связи. Когда ты кричишь в пустоту, а в ответ только тишина.

Привыкай, Егор. Это твоя новая реальность. И я позабочусь о том, чтобы ты не нашёл из неё выхода. Ты мой — по праву боли, которую я вынесла, пока тебя не было. И я эту боль тебе верну до последней капли. Извини, дорогой, но лимит моего милосердия закончился ещё в роддоме.

Если мне суждено гореть, то ты, любимый, будешь вместе со мной до конца. Я не собираюсь в одиночку корчиться в этом аду, пока ты кувыркаешься со своей медичкой.

Я ведь всё делаю правильно. Через грязь, через враньё, через суды и проклятия. Я выгрызаю нам место под солнцем.

Не для себя, а для семьи!

Для нашей настоящей семьи, а не того суррогата, который ты себе смастерил в госпитальном бреду, пока тебе меняли утки. Ты просто… ещё не отдуплился, Егор. Ещё не сообразил своей контуженной головой, что я твой единственный шанс не сгнить в нищете и не загреметь под трибунал за дезертирство.

Я выдыхаю, с трудом выталкивая из груди липкую, чёрную ярость. Отставляю пустой стаканчик с мороженым. Этот приторный, дешёвый вкус уже стоит поперёк горла. Поднимаю на него взгляд.

Мягкий. Тёплый. Тот самый чертов взгляд «верной и ждущей», на который вы, мужики, покупаетесь веками, как последние лохи. Я дозирую это тепло, как морфий: ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не сорвался с крючка прямо сейчас, чтобы не сбежал в закат к своей овечке.

— Может, поедем поужинаем? – говорю максимально спокойно, вкладывая в голос всю свою фальшивую материнскую заботу. –— Анька голодная, Егор. Ребёнку нужен режим, а не этот твой дебильный телефонный марафон.

А он? Он даже не слышит. Даже ухом не ведёт, скотина.

Снова пялится в этот грёбаный экран. Снова ждёт, когда его «святая Наденька» соизволит ответить. И у меня внутри дёргается что-то злое, колючее, бешеное, готовое вырваться наружу и вцепиться ему в глотку.

«Да хватит уже, твою мать!» — орёт всё внутри меня. — «Её больше нет! Посмотри на меня, на свою дочь, на реальность, в которой ты по уши в дерьме!»

Но я заталкиваю этот крик поглубже.

Мне нужно, чтобы он остался. Чтобы он, наконец, прозрел и признал: эта жизнь, со мной и ребенком — единственно возможная реальность, а всё остальное — бред контуженного.

Я выпрямляюсь, расправляя плечи, чувствуя, как узкая юбка облегает бедра, подчеркивая каждый изгиб. Провожу рукой по волосам, проверяя безупречную укладку. Я знаю, как я выгляжу.

Дорогая, ухоженная, хищная. Яркая, слепящая вспышка на фоне этого серого, пропахшего безнадегой города.

Не то что эта его... мышь подвальная.

Меня аж передергивает, физически воротит от одного воспоминания. Этот её «пучок» на затылке, стянутый копеечной резинкой, это затравленное, постное выражение лица «я вся такая правильная, я святая, я лечу раненых».