Книга Любимая женщина офицера, страница 36 – Ира Орлова

— Во-от, – кивает он, и в этом слове тонна отеческого укора. – Но ты ж у нас гордый. Настоящий мужик, блядь, самостоятельный.

Я невольно усмехаюсь. Интонация у него стопроцентно отцовская, та самая, которой он чихвостил нас в блиндажах перед выходом. В ней нет злобы, только бесконечное терпение к дураку, который решил, что он умнее устава.

— Ну решил сам я и не лез, – продолжает он, чуть прибавляя газу. – Мужик должен иногда и своей башкой биться о бетонные стены. Полезно для общего развития. Чтобы понимал, где заканчивается смелость и начинается откровенная дурость.

Он замолкает, и тишина в салоне становится давящей. Перед ним всё это выглядит как детсадовская песочница. Гордей видит меня насквозь, что я не просто запутался в бумагах. Он видит, что я теряю себя.

— Но сейчас я смотрю на тебя, Горин, и понимаю, что ты не решаешь проблему.

Хмурюсь и в груди закипает глухое раздражение.

— А что я, по-вашему, делаю? Я из судов не вылезаю, объяснительные пачками пишу...

— Хернёй ты страдаешь, Егор, – спокойно, без тени сомнения чеканит Батя. – Пытаешься играть по правилам там, где правил давно нет. Пытаешься быть благородным с той, кто тебя уже на органы мысленно распродала.

— Ника… она вцепилась в меня, как клещ, – выдавливаю я, чувствуя, как под воротником становится тесно. – Шантажирует трибуналом, судами, деньгами этими проклятыми…

— Тупая баба, – перебивает он, и в его голосе слышится неприкрытая брезгливость. – Наглая. Скандальная. Но, сука, ушлая. Знает, на какие рычаги давить, чтобы такой правильный мальчик, как ты, по стойке смирно встал и виновато глаза опустил. Какой, к чёрту, трибунал, Горин? Ты сам-то себя слышишь? Она херню несет, юридический бред, а ты стоишь и слушаешь, как приговоренный.

Он качает головой, глядя на дорогу, и пальцами методично постукивает по рулю.

— Своего она не упустит. Она уже почуяла твою слабость. Ревность её жрет, бабская обида, что ты не к ней в ноги пал, а к другой уйти посмел. Да и бабки эти государственные отдавать ей ох как не хочется. Привыкла Ника за пять лет жить на широкую ногу, не работая, за чужой счет. Целибат она тут не хранила, пока ты в списках без вести пропавших числился, – продолжает он. – Я не лез. Не моё это дело чужое грязное бельё перетряхивать. Баба молодая, мужа похоронила, жизнь свою устраивает как умеет. Я со стороны присматривал. Меня только девчонка твоя интересовала, Анька. Чтобы сытая была, чтобы не обижал никто. На тебя записана, значит, твоя, Горинская кровь. Для меня это так было, пока тебя за живого не считали.

Я резко поворачиваю голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Вы сейчас на что намекаете? Что Анька…

Он спокойно, даже как-то лениво пожимает плечами.

— На то, что ты слишком быстро начал себя виноватым делать перед той, кто на твоих похоронах, образно говоря, чечётку танцевала. На то, что ты для неё не муж вернувшийся, а банкомат с функцией алиби.

Я молчу. Потому что… чёрт. Эта мысль уже обжигала меня, когда я видел её новые шмотки, манеры. Но я гнал её, прятался за ответственность, за долг.

— Она не только с меня бабки тянула, – продолжает Гордей жёстко. – Она ещё и государство обула нехило.

— Я вам всё верну, – торопливо вставляю. – До копейки. В долгу не останусь.