Книга Любимая женщина офицера, страница 52 – Ира Орлова

— Можно войти? – тихо, почти шёпотом спрашивает она, несмело переступая с ноги на ногу, и в этом её надломанном голосе не осталось и следа от прежней спеси.

Я молча отступаю в глубь прихожей, давая ей дорогу, после чего она проходит в квартиру.

Она поднимает на меня глаза и без всякого предупреждения тихо спрашивает:

— Меня действительно посадят?

Я тяжело выдыхаю и честно отвечаю:

— Я не знаю. Сейчас от меня уже мало что зависит.

Она едва заметно кивает, будто именно этот сухой и неутешительный ответ и ожидала услышать от человека, которого сама же когда-то заживо похоронила ради государственных выплат.

— Ко мне сегодня снова следователь приходил, прямо на работу заявился, – глухо продолжает она, нервно терзая пальцами край своей куртки, пока я храню угрюмое молчание. – Сказал, что если они до конца докажут умысел и сговор, то это чистая уголовка.

В этот момент её голос заметно садится, наверное, впервые за всё долгое время нашего непростого знакомства.

— Егор… господи, мне так страшно, ты даже представить себе не можешь, как мне страшно, – вырывается у неё жалобно.

И вот тут, глядя на её трясущиеся плечи, мне впервые за всё время судов становится её по-настоящему жаль. Но жаль не как любимую когда-то женщину и даже не как мать моего единственного ребёнка. Мне жаль её просто по-человечески. Потому что этот её страх перед тюремной решёткой он абсолютно настоящий, почти животный. И такое невозможно сыграть или подделать ради выгоды.

— Я не хочу в тюрьму. Я просто не переживу этот этап, – шепчет она и судорожно закрывает лицо ладонями, горько рыдая. – Я не хочу оставить Аньку совсем одну, ведь у неё, кроме нас, никого на этом свете нет, и что с ней будет, если меня закроют на несколько лет.

Через пару минут, успокоившись, Ника опускает руки, смотрит на меня своими покрасневшими от слез глазами и обречённо произносит:

— Я ведь прекрасно понимаю, что после всего этого кошмара я тебе больше не нужна, и ты меня ненавидишь.

Я так и не нахожу в себе сил ответить на это утверждение, потому что врать ей в глаза в такой момент уже совершенно не хочется, да и никакого практического смысла в этом притворстве всё равно нет.

Ника горько и понимающе усмехается, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и негромко добавляет:

— Вот видишь, ты даже спорить со мной не в состоянии, и это уже многое значит. Я даже эмоций в тебе никаких, кроме брезгливости не вызываю. Честно? Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я приду сюда, к тебе... я бы в глаза плюнула. Я бы никогда в жизни не пришла, если бы не это проклятое, позднее осознание, в какое именно дерьмо я вляпалась по самой уши. Я ведь не дура, Егор! И я не чудовище какое-то бездушное, как вы меня тут все выставить хотите перед следователем! Я просто хотела нормально жить. Это просто деньги... Обычные бумажки. Я же никого не убила и не уродовала! За что меня распинать?! Настоящие убийцы... те, кто людей пачками режут, они в тюрьмах столько же получают, сколько мне сейчас этот ваш прокурор шьёт! И что, я теперь из-за этих несчастных бумажек, должна буду несколько лет сидеть в одной камере с такими... с отбросами? С уголовницами, которые человеческого языка не понимают? Ты представляешь, что они со мной там сделают?! А что потом, Егор? Ты подумал, что со мной будет, когда я выйду оттуда?! С волчьим билетом, с клеймом зэчки, постаревшая, с сорванным здоровьем, без гроша за душой... Да лучше вообще не жить! Слышишь?! Лучше прямо сейчас в петлю или под поезд, чем так...