Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 46 – Наталья Шапа

И этого взгляда ей хватило, чтобы вдруг остро, почти до боли понять: всё это время он действительно ждал.

После того как Зоря ушла, Мирон ещё долго сидел на ступенях крыльца и смотрел в темноту, где только что растворился её силуэт.

Повязка на боку тянула, ныла тупо и горячо, но боль в теле была сейчас почти кстати — проще держаться за неё, чем за то, что она оставила после себя. За её голос. За её усталое «оставь меня в покое». За правду, которую он и так знал, но до последнего надеялся не услышать вслух.

Он поднялся не сразу.

В доме было тихо. Отец, видно, не спал — свет в сенях всё ещё горел, слабый, жёлтый. Мирон вошёл, прикрыл за собой дверь и не успел даже снять сапоги, как отец появился из полутьмы, будто ждал у косяка.

— Была? — спросил он.

Мирон устало кивнул.

Отец прищурился.

— Ночью.

— Ночью.

— К тебе пришла сама.

В голосе старика не было ни насмешки, ни удивления. Только тяжесть.

Мирон опёрся ладонью о стену.

— Перевязала.

— А ещё?

Он хотел сказать «ничего», но слова застряли. Слишком много всего было в этом «ещё».

Отец посмотрел на него внимательнее.

— Сказала уходить из её жизни?

Мирон коротко, зло усмехнулся.

— Ты всё наперёд знаешь, да?

— Нет. Просто я старше тебя и дураков видел больше.

Мирон прошёл в горницу, сел на лавку и уставился в пол. Доски перед глазами плыли. Усталость навалилась разом — тяжёлая, липкая, но сна в ней не было.

Отец не торопил. Постоял, потом сел напротив.

— Ну?

Мирон молчал долго. Потом всё же выдавил:

— Она сказала, что я любил не её.

Отец кивнул, будто слышал это уже не раз.

— Правильно сказала.

— Хватит.

— Нет, не хватит, раз ты ещё не понял.

Мирон вскинул голову. В глазах его блеснуло что-то больное, злое, почти детское.

— А что мне было делать? — спросил он глухо. — Сидеть и смотреть, как она ходит с ним? Как он стоит рядом с ней, будто место его там? Как она глядит на него... не на меня?

Отец отвёл взгляд, потер щёку ладонью.

— А ты всё о себе.

— А о ком мне ещё?

— Вот именно.

Мирон встал так резко, что лавка скрипнула.

— Ты хоть раз был на моей стороне?

Старик медленно поднял глаза.

— Был бы на твоей — соврал бы. А я тебе правду говорю, хоть она тебе и поперёк горла.

Мирон шагнул к двери.

— Куда? — бросил отец.

— Подышать.

— Ночью?

— Да хоть в реку, — отрезал Мирон.

Отец раздражённо цокнул языком.

— Не дури.

Мирон уже накинул кафтан.

— Поздно.

Он вышел, не слушая, что отец сказал ему в спину.

Ночь была холоднее, чем казалась из дома. Влажный ветер тянул от воды, в кустах шуршало что-то мелкое, на дороге поблёскивали редкие лужи после старого дождя. Деревня спала, только редкие огоньки догорали за ставнями. Мирон шёл быстро, не разбирая особенно дороги, лишь бы двигаться, лишь бы не сидеть в доме под отцовским взглядом и под собственными мыслями.

Ноги сами вынесли его к реке.

Берег там был низкий, тёмный, заросший ивой. Вода ночью всегда казалась другой — шире, глубже, холоднее. Днём здесь полоскали бельё и гоняли гусей, а теперь река лежала чёрной полосой, как разрез в земле. Над ней стоял белёсый туман, тонкий, едва заметный, и от этого всё вокруг выглядело ещё тише.

Мирон остановился у самой кромки, тяжело дыша.

Он не знал, зачем пришёл. Кричать? Пить воду с ладоней, как в детстве? Просто стоять и ждать, пока внутри станет тише?