Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 45 – Наталья Шапа

Мирон сел на нижнюю ступеньку крыльца.

Она присела перед ним на корточки — не близко, ровно настолько, насколько нужно для дела. Ослабила узел мешочка, вынула тряпицу, пузырёк, мазь.

Мирон смотрел на неё сверху вниз так, будто боялся моргнуть.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он вдруг.

Зоря даже не подняла глаз.

— Нет.

И это, кажется, задело его сильнее, чем если бы она сказала «да».

— Лучше бы ненавидела.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно.

— А я нет?

Она осторожно осмотрела укус, нахмурилась.

— Болит?

— Терпимо.

— Врёшь.

Он коротко выдохнул, когда её пальцы коснулись кожи.

— Зоря...

— Сиди спокойно.

Она мазала рану молча, уверенно, как мазала сотни других. Но между ними всё равно стояло то, что нельзя было вылечить мазью: его стыд, её усталость, то, как далеко он зашёл, и то, что он всё ещё надеялся выпросить хоть что-то одним только правом быть раненым.

— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — сказал он наконец.

— Вышло.

— Я был зол.

— Я заметила.

— Ты выбрала его.

Вот теперь она подняла на него глаза.

— Мирон, ты до сих пор ничего не понял?

Он сглотнул.

— Я пытаюсь.

— Нет. Ты всё ещё говоришь так, будто речь о выборе между тобой и им. А речь вообще не об этом.

Он смотрел на неё, будто хотел удержать каждым словом, каждым вдохом.

— Тогда о чём?

Зоря завязала повязку и только потом сказала:

— О том, что ты решил, будто имеешь право приходить ко мне ночью с мужиками. Право злиться на меня за то, что я не та, какую тебе хочется. Право говорить про другого человека, как про зверя, только потому, что рядом с ним ты чувствуешь себя меньше. Вот о чём.

Мирон побледнел.

— Я не...

— Не надо, — оборвала она. — Не ври хотя бы сейчас.

Он долго молчал. Потом тихо спросил:

— И совсем уже ничего нельзя исправить?

Зоря встала.

Плечи у неё в полутьме казались узкими. Но голос был твёрдый.

— Можно.

У него сразу дрогнуло лицо. Надежда — глупая, поздняя — всё ещё жила в нём, несмотря ни на что.

— Как?

— Оставь меня в покое.

Эти слова прозвучали спокойно.

Почти ласково.

От этого они стали ещё беспощаднее.

Мирон опустил голову.

— Я думал... если объясню...

— Ты всё время думаешь, что дело в объяснениях. Иногда дело в том, что уже поздно.

Он сидел, ссутулившись, будто вдруг стал моложе и жалче.

— Я правда тебя любил, — сказал он совсем тихо.

Зоря устало прикрыла глаза.

— Нет, Мирон. Ты любил то, что придумал обо мне. А меня — нет. Меня настоящую ты всё время пытался переделать.

Он не спорил.

Наверное, потому что впервые и сам это услышал.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом за забором чуть хрустнула ветка.

Зоря едва заметно повела головой, но виду не подала.

Знала.

Яр всё-таки пришёл.

Мирон тоже что-то услышал, поднял голову, насторожился.

— Ты не одна?

— А это уже не твоё дело, — сказала Зоря.

Он горько усмехнулся.

— Конечно.

Она затянула мешочек, перекинула через плечо и отступила на шаг.

— Повязку менять утром и вечером. Если поднимется жар — пришлёшь кого-нибудь. Сам не приходи.

Мирон поднял на неё глаза.

— А если я всё-таки...

— Не надо.

Он кивнул.

Как человек, которого наконец добили не ударом, а правдой.

Зоря развернулась и пошла к воротам.

Там, в тени старой яблони, уже стоял Яр — высокий, молчаливый, темнее самой ночи.

Он ничего не сказал.

Только посмотрел на неё.