Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 65 – Наталья Шапа

— Эй, — сказал он тихо.

Она подняла на него взгляд.

— Что?

— Не трясись.

Зоря чуть прищурилась.

— Я не трясусь.

— Врёшь.

— Лежи молча.

— Стараюсь.

Кузьма переводил взгляд с одного на другую и вдруг фыркнул.

— Ну надо же. Один чуть не умер, другая его латает, а ругаетесь всё равно как обычно. Прямо душа радуется: порядок в доме не нарушен.

— Кузьма, — устало сказала Зоря, затягивая повязку, — если ты ещё хоть слово...

— Молчу, молчу.

Он послушно прижал лапки ко рту.

Секунд на пять.

Потом осторожно спросил:

— А медведь-то хоть хуже выглядит?

Яр, уже полулежавший на лавке, с усилием разлепил веки.

— Намного.

Кузьма выдохнул с таким облегчением, будто это был решающий врачебный признак.

— Ну и славно. А то обидно было бы.

Зоря закончила с повязкой, закрепила ткань, потом осторожно провела ладонью по лбу Яра.

Жар был.

Но не тот страшный, внутренний, от которого люди уходят в бред. Пока просто усталость, кровь, боль, превращение, дождь и переутомление.

— Жить будешь, — сказала она наконец.

Яр закрыл глаза.

— Я и не сомневался.

— А зря.

— Зато ты сомневалась за двоих.

Она хотела ответить резко, но не стала.

Только убрала с его лица мокрые пряди волос.

Кузьма увидел это, поднял брови так высоко, как только смог, но, к своему удивлению, промолчал.

Потом шмыгнул носом и деловито сказал:

— Я сейчас бульон поставлю. И ещё сухую рубаху найду. И... и вообще. Всё найду.

Он суетливо развернулся, сделал два шага, потом остановился и оглянулся на Яра.

— Ты это, — сказал он уже совсем тихо и неловко, — не вздумай ещё раз так пугать дом. У нас, между прочим, нервы.

Яр, не открывая глаз, едва заметно усмехнулся.

— Постараюсь.

— Вот это особенно настораживает, — пробурчал Кузьма и, шмыгая, ушёл к печи.

Ночью дом затих не сразу.

Сначала долго шуршала печь, доедая последние поленья. Потом стих дождь — не совсем, а где-то далеко, за лесом, будто перекатился на другую сторону мира. Потом успокоился Кузьма, который ещё с час ходил по избе на цыпочках, бормотал себе под нос и каждые три минуты выглядывал из-за занавески проверить, не умер ли кто-нибудь без его ведома.

Только когда Зоря в четвёртый раз шикнула на него так, что даже стены, кажется, прислушались, домовой наконец забрался на печь и затих.

Но Зоря спать не пошла.

Яр лежал на лавке у стены, укрытый старым тёплым одеялом. Лицо у него в свете догорающей лучины было бледное, почти неподвижное. Только грудь мерно поднималась и опускалась. Иногда он хмурился во сне, будто боль не отпускала его и там тоже.

Зоря сидела рядом на табурете, поджав под себя одну ногу.

Она давно уже сменила ему повязку ещё раз, дала пить отвар, проверила жар, подбросила в печь дров. Теперь делать было нечего. Только сидеть и слушать ночь.

Изредка потрескивало дерево.

Где-то за стеной возился мышонок.

С чердака тянуло сухим сеном.

От Яра пахло травяной мазью, чистой тканью, древесным дымом и всё ещё — едва заметно — зверем.

Зоря смотрела на его лицо и не понимала, почему её до сих пор трясёт изнутри.

Всё ведь уже кончилось.

Он жив.

Дышит.

Даже язвит, значит, не при смерти.

Но стоило ей закрыть глаза — и снова виделось, как тёмый медведь качается в сумерках, как меняется обратно слишком медленно, как рушится в мокрую траву, а у неё под пальцами горячая кровь.